fataria

За гранью реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За гранью реальности » Замок Инквизиции » Второй этаж. Комнаты инквизиторов


Второй этаж. Комнаты инквизиторов

Сообщений 21 страница 27 из 27

21

[ Лазарет [13 ХК] ] http://i.imgur.com/Sahjk3d.png
20 число месяца Хитрости Криури 1647 года, утро

В комнате царил полумрак и прохлада. Пока во всем мире снаружи разгоралось лето, немилосердно давя живых существ своим жаром, зноем и духотой, окна Ричарда выходили на ту неудачную по мнению многих сторону, где солнце било напрямую в комнату только во время восхода. Более того, сам хозяин, не страдающий излишней страстью к яркому свету, задрапировал окна плотными шторами, еще больше укрыв его от внешнего мира. После светлого до рези в глазах лазарета приятный полумрак в родных стенах заставлял Верола чувствовать себя гораздо лучше. А когда дверь за ним закрылась, оборвав звуки живущего и двигающегося Ордена, внешний мир исчез целиком и полностью.
Свою комнату Ричард знал наизусть и мог пройти с закрытыми глазами, не споткнувшись ни книги, лежащие неряшливой стопкой у кресла, ни о могущие оказаться на пути ящики и коробки с инструментами, красками, растворителями и прочими нужными в художественных делах вещами. Вопреки ожиданиям, в этой комнате никогда не было стерильного порядка, который так и представлялся у любого, кто хоть раз видел Верола воочию. Он не расставлял книги по полкам в алфавитном порядке и не заполнял каталог своей библиотеки, не раскладывал все краски и кисти по отдельным маленьким коробочкам и не убирал мольберт и холсты в шкаф, если считал, что в ближайшее время они могут понадобиться. Но при всем этом внешнем легком беспорядке в расположении вещей была определенная система, которая была очень хорошо известна хозяину, и если в нее вторгались, меняли что-то местами или как-либо еще нарушали, то незримый порядок становился тем хаосом, которым успешно притворялся. Именно поэтому Верол был не в восторге, если гости порывались не только осмотреть комнату глазами, но и потрогать руками, ибо когда тебе почти двести лет, установленный вокруг порядок становится не просто приятным исключением в суетливом и суматошном течении жизни, но необходимостью, подобной воздуху, крепостью, точкой опоры, где можно было слиться с окружающим пространством и восстановить душевные и физические силы. Комната Ричарда, казалось, жила вне времени и пространства. До нее долетали звуки внешнего мира, но пока сам айрат не хотел впускать их внутрь в полной мере, добротная дверь и плотные тяжелые шторы глушили их, делая далекими и несущественными.
Так было и в этот раз. Пусть даже после недели в лазарете невыносимо хотелось на воздух, куда-нибудь подальше от замка в целом, прочь от людей, Верол так и не впустил солнце в комнату, предпочтя более привычную тень. Она успокаивала, а это требовалось больше всего после пребывания на взводе столь долго, постоянно поджидая опасности и беды. И боль, надо сказать, ситуацию не красила. Болевой порог Верола находился на некой недостижимой для нормального человека высоте, но даже его возможности были ограничены, особенно если ему довелось пережить нечто потенциально смертельное и оказаться впоследствии в стане однозначно не расположенных к добрым чувствам медичек. В комнате же боль, казалось, стала меньше, перестала сверлить сознание и отпустила свою мертвую хватку.
Первое, что сделал Ричард – снял с себя опротивевшую больничную сорочку, пропахшую травами и спиртом, переоделся в домашнее, нашел запасные очки. Отметил, что нужно заказать новые взамен тех, которые пострадали во время атаки. После подошел к зеркалу и очень осторожно размотал бинты на лице. Надобности в них уже не было, все заживало если не отлично, то как минимум вполне неплохо, а врачи говорили, что процесс пойдет быстрее, если давать затягивающимся ранам дышать. Язвы по-прежнему были там, где их оставил неведомый дым, но уже далеко не такие глубокие. Поверхность их покрылась тонкой пленкой, позволявшей не опасаться, что сам воздух вызовет заражение крови, а потому при нахождении в помещении можно было не перебинтовываться. На улицу, впрочем, лекари пока идти не рекомендовали, с открытым лицом – тем паче. Пока Верол указанию следовал, но к последним дням пребывания в лазарете терпение истончилось до крайности. Может, отчасти поэтому лекари были только рады сплавить проблемного пациента: мало того что он сам представлял определенную опасть и для штата лазарета, и для других пациентов, так еще и относился к лечению не как к благодатному процессу, а как к вынужденной каторге, к прохождению которой его вынудили непреодолимые обстоятельства. Бриенна согласилась, что дома Ричард будет чувствовать себя лучше и выздоравливать с меньшими потрясениями. Руки были почти в полном порядке и требовали лишь самого базового ухода за все еще немного раздраженной, шелушащейся кожей, а вот легкие, пожалуй, все еще отставали в лечении более всего остального. Внутренние органы восстанавливать оказалось многократно сложнее, чем мягкие ткани и кожу, и покуда лицо можно было обрабатывать мазями, антисептиками и припарками, легкие требовали сложных регенеративных зелий, которые тоже имели свои побочные эффекты и не могли приниматься, как витаминки, и участия магов света. Дополнением ко всему этому служила все еще имевшая место быть слабость, ибо последствия яда еще долго не сошли бы на нет полностью, плохой аппетит и не самый хороший сон, что, впрочем, несколько сглаживалось обезболивающим. Ночью можно было спать только на спине, а просыпаться приходилось каждые пару часов, ибо в груди начинало жечь и давить. В целом же можно было сказать, что Верол двигался к выздоровлению, быть может, даже быстрее и упорнее, чем кто-либо другой, окажись он на его месте. И чем дольше это длилось, чем больше сил и времени забирало, тем чаще в мыслях у Ричарда всплывал Кагалан. Но это обещание он тоже пока еще держал.

+1

22

[ Лазарет [13 ХК] ] http://i.imgur.com/Sahjk3d.png
День 20 числа месяца Хитрости Криури 1647 года

Прошедшая неделя медленно, но верно выстроила некое подобие хрупкого порядка, которому предшествовала суматоха прошедших дней, наполнившая жизнь девочки кровью, болью и всевозможными душевными переживаниями. Однообразное расписание не шокировало Дезире внезапными вспышками новых впечатлений, а Верол больше не порывался сломать тот иллюзорный каркас приличий и самообладания, за которым лоддроу спряталась, утешая свое чувство вины за нарушенное обещание. Ей даже удалось почти убедить себя в том, что она его не нарушила вовсе. Почти. Рамштайн не позволял ей увериться в этой спасительной лжи окончательно.
- Какого Тейара ты до сих пор туда ходишь? Он уже не подыхает, кровью не харкает и вполне бодро бегает по лазарету, - фамилиар сидел на уголке стола и следил за хозяйкой немигающими желтыми глазищами, высматривая признаки раскаяния. И признаки были на лицо - девочка прятала от кота глаза, делая вид, что очень занята своими важными делами, - С перевязками есть кому справиться и помимо тебя, ну и если честно, то гораздо лучше с ними справятся. Ты обещала, Дезире!
«Ты обещала». Эта фраза звенела в девичьей голове набатом практически весь день, парадоксально затихая только тогда, когда рядом был Ричард. Она сосредотачивалась на нем и чувству вины никак не находилось места среди превалирующей внутри радости. Ей было спокойно находиться подле него, наблюдать за ним и знать, что она в силах помочь ему. А сердце трепетало от волнения, стоило ему даже мельком выказать ей свое расположение. И что бы не говорил кот, но отказаться от этого соблазна девочка была не в силах, по крайней мере без посторонней помощи, но Лео все еще не показывался в воротах замка и найти его было невозможно. Пошла бы она к нему за помощью, чтобы он удержал ее от этих пагубных, но таких приятных чувств? Она считала, что да.

Утро началось так же, как и многие предыдущие - Дезире проснулась, привела себя в порядок и после завтрака двинулась в лазарет, с каждым шагом воодушевляясь все больше. Впрочем, эта легкость бытия быстро слетела, стоило ей увидеть пустующую койку Ричарда - внутри все сжалось, перекрутилось в узел и вывернулось наизнанку, пока в голове проносился самый страшный из вариантов - айрату внезапно стало плохо и спасти его магам не удалось. В глубине подсознания она очень боялась подобного исхода, ведь до сих пор загадочный дым, который и довел инквизитора до столь жуткого состояния, не был изучен и о возможных скрытых последствиях никто не знал наверняка.
- Выписали утром, слава Ильтару, можно хоть вздохнуть спокойно наконец-то, а то как по углям ходили, - голос проходящей мимо медички с ворохом бинтов вырвал лоддроу из этой безмолвной паники.
Девочка подняла на нее холодный взгляд. На лице медсестры была неприкрытая радость, которую понять полукровка не смогла, ибо разумных объяснений такой реакции все еще не находила. Девушка уже отошла по своим делам, а лоддроу все стояла на одном месте, глядя в пространство невидящим взглядом. Тугой узел тревоги распустился, но ему на смену пришло разочарование с толикой отчаяния, контрастно приправленная облегчением. С одной стороны больше у нее не было поводов крутиться возле искателя, предавая данное брату обещание, но с другой не было поводов и для новообретенной радости от ощущения близости и собственной нужности. Из прострации ее вывел голос Бриенны, неожиданно мягкий, когда лекарка напомнила девочке, что в лазарете есть и другие пациенты, которым нужна помощь.
Однообразные действия, доведенные почти до автоматизма, вновь упорядочили бушевавшие внутри волнения, оставив их лишь печальным фоновым шумом до той поры, пока она вновь не останется в одиночестве собственной комнаты. Рамштайн следовал за Дезире молчаливой тенью, изредка касаясь костлявым боком лодыжки в попытке хоть немного приободрить хозяйку прикосновением мягкой шкуры. День плавно истончался, все ближе подводя к тому моменту, когда все же придется оставить обязанности до следующего дня. Девушка старалась об этом вовсе не думать.
- Проклятье, почему я? Иногда я думаю, что Бриенна меня ненавидит после того случая и теперь наказывает! - слова, сказанные громким шепотом, остались бы без внимания, если бы лоддроу не нужно было находиться подле сплетничающих медсестер в ожидании, пока освободится журнал, в который ей нужно было внести запись о сделанной перевязке одному из охотников. - Мы только порадовались, что этого психа выписали, как меня к нему отправляют, я не хочу!
Доселе равнодушный взгляд светлых глаз прояснился, стоило полукровке понять, о каком именно психе идет речь. Лоддроу тут же обратилась в слух, беззастенчиво вперив в говорившую пристальный и почти голодный взгляд. Увлеченная собственным горем, девица этого не увидела и продолжила недовольно причитать, выдавая требуемую девочке информацию. Да, Верола выписали, но скорее потому, что он нервировал всех своим присутствием и нагнетал атмосферу недовольством, тогда как лечение все еще продолжается. И медсестры все еще должны делать перевязки.
- Я на сегодня закончила, могу сходить вместо тебя, если это такая проблема, - ровный голос, равнодушное лицо, но напряжение выдавали стиснутые кулаки.
Ей стоило великих усилий сдержаться, не схватить стоявшие рядом на столе лекарства и бинты и не рвануть прочь из лазарета, прижимая к груди свое сокровище. Возможно, именно так чувствует себя подсевший на горечавку наркоман, уловивший легкий аромат желанного растения. Разумеется, девица с радостью спихнула с себя эту навязанную обязанность, да еще и в придачу попросила не говорить ничего отправившей ее на плаху Бриенне, чему Дезире только обрадовалась. Ей вовсе не хотелось лишний раз давать лекарке повод для выговора, да и вообще она не хотела разочаровывать эльфийку. Лоддроу показательно равнодушно взяла необходимый для перевязки инвентарь и двинулась на выход, воровато поглядывая по сторонам. Всегда честной и подчиняющейся правилам девочке, на этот раз даже в голову не пришло, что она сама, добровольно нарушает все свои принципы. Снова.

Вопреки худшим опасениям, фамилиар с ней не пошел, вместо этого недовольно махнув хвостом и скрывшись в неизвестном направлении. Куда его Тейар понес она не знала, да и на самом то деле сейчас знать вовсе не хотела, ибо ее неудержимо влекло на второй этаж к знакомой двери в конце темного коридора и малейшая задержка казалась пыткой. Впрочем, позже она, возможно, раскается в том, что не выспросила кота и не задержала его - разозлившийся кошак, понявший, что в данной ситуации он по-прежнему бессилен, отправился на поиски Бриенны, как единственного ныне субъекта, способного сделать хоть что-то для предотвращения надвигающейся на хозяйку катастрофы.
Стоя перед заветной дверью, девочка быстро оглянулась, проверяя, не видит ли ее кто-нибудь. И пусть она убеждала себя, что ничего плохого не делает, подсознание знало правду лучше нее, подзуживая затихшее чувство вины. Дезире подняла руку и постучала в дверь.

+1

23

Отдых в лазарете был настолько напряженно-надрывным, что только в комнате Ричард ощутил, до какой же степени на самом деле устал. Он сбрасывал эту усталость, как одежду после тяжелой охоты под дождем и в грязи, слой за слоем, элемент за элементом, с каждой минутой дыша все свободнее и расправляя плечи. Никто его больше не видел, не косился из-за плеча при разговоре, в воздухе не витали постыдные мысли вроде «может, было бы лучше нам не успеть?», не маячило перед глазами лицо Бриенны, на котором этическая дилемма по имени Ричард отпечатывалась каждый раз, как она обращала на него внимание. Она тоже спрашивала себя раз за разом, заслуживал ли действительно этот человек спасения и помощи, или для всего мира было бы лучше, если бы врачи нарушили данные ими клятвы и отвернулись от умирающего искателя. Разве можно было назвать обстановку, при которой окружающие раз за разом в своих головах прокручивали его смерть, назвать здоровой, а заботу и помощь – искренними? Незыблемая истина подтвердилась в очередной раз: следовало быть многократно осторожней с собственным телом и здоровьем, ибо однажды дверь перед ним не открылась бы.
До второй половины дня Веролу удалось поспать. Без оглушительного запаха спирта и настоек, без шепота и приглушенных разговоров медичек, без надрывных стонов и кашля других пациентов, без необходимости постоянно держать ситуацию под контролем, вслушиваться и всматриваться, ловить самые незначительные намеки на надвигающуюся опасность. Нет, дверь была надежно заперта, никто чужой бы не вошел, а окна – зашторены тяжелыми гардинами, которые глушили далекие звуки, слышимые через настежь открытые окна – после целого месяца отсутствия и недели в лазарете, когда комната стояла пустая, воздух стал затхлым и будто бы полным пыли. Подобная смесь слишком сильно ударяла по дыхательным путям, остававшимся в весьма плачевном состоянии, а витающая в воздухе пыль будто бы оседала на разорванных альвеолах и обожженной трахее, вынуждая их чесаться, свербеть и болеть мерзкой колющей болью, как болит свежая рана, в которую попал песок. Не иначе как следовало позвать слуг и попросить устроить влажную уборку, дабы от пыли не осталось и следа, но Ричард не ощущал себя достаточно в настроении, чтобы терпеть подле себя и на своей территории посторонних. Всплывал закономерный вопрос о том, когда же он будет в нужном настроении, если лечению предстояло длиться еще довольно долгое время, а лазарет оставил в душе стойкое отвращение ко всему живому, но конкретно в тот момент у искателя не находилось никакого желания искать на него ответ.
Восприятие окружающей действительности стало несколько лучше после пробуждения. Высокое летнее солнце еще и не думало садиться, хотя дело шло к вечеру, но уже палило не настолько сильно, как до обеда, а потому на плацу под окнами Ордена вовсю шли тренировки, отработка строевого шага и сборы младших послушников у конюшни для последующего урока верховой езды. Гвалт царил невообразимый вкупе с лязгом метала о металл и стуком клинков по дереву и чучелам, а потому Ричарду оставалось радоваться, что он проснулся еще до того, как начало маневров внизу могло бы разбудить его насильно. Плотно отобедавшие и полные сил ученики инквизиторов имели слишком много энергии, чтобы уповать на спокойный вечер.
Сам же Верол следов голода в себе не находил, напротив, мысли о еде по-прежнему вызывали дурноту – отравление ядом все еще давало о себе знать не только изъеденной плотью и растерзанными органами. Первый же мимолетный взгляд на зеркало убедил его в том, что долго так продолжаться не могло, теперь, когда лицо уже не являлось чем-то новым и не вызывало былых чувств, перетягивая на себя все внимание зрителя, художник заметил, что сильно похудел. Искателям редко доводилось питаться нормально и отдыхать вдоволь на сложных заданиях, что не могло не сказаться после длительного пребывания в Кагалане, но куда более существенным оказался удар неизвестного газа, после которого организм, казалось, задействовал абсолютно все резервы, которые только существовали в этом и без того тщедушном теле, не гнушаясь истощить самого себя в попытках уцепиться за ускользающую нить жизни. Возможно, Бриенна и ее бравые медички брали на себя всю ответственность за его спасение и считали, что без них его шансы на выживание не существовали в принципе, но собственное отражение подсказывало Веролу, что многих других они бы не дотащили даже до койки, не говоря уж о становлении на ноги и возвращении в собственную комнату уже через неделю. Человек в зеркале совершенно точно знал, что такое выживать любой ценой. Он делал это слишком много раз, но не так часто – за свой собственный счет.
Воздух все еще был затхлым, что мешало дышать, и Верол все же решил распахнуть шторы на одном из окон, впуская солнечный свет в комнату вместе со свежим воздухом. В столбе света, разрезавшем полумрак помещения, затанцевал плотный слой пыли, выбитый из гардины. Ричард все-таки закашлялся и отпрянул от окна, прикрывая нос и рот рукой. Необходимость уборки становилась все более и более острой, и, видимо, следовало действительно просто закончить капризы и позвать слуг, после чего пойти на кухню и заставить себя пообедать, пока комнату будут приводить в порядок.
Именно в момент осознания этого факта в дверь постучали. Ричард никого не ждал и тем более не собирался принимать гостей, а потому медлил с ответом. Сначала глубоко вдохнул и так же глубоко выдохнул, чтобы унять кашель. Потом снова посмотрел в зеркало, тяжелым взглядом окинул раскинувшиеся по лицу язвы. Магия могла поправить многое, спрятать уж точно, но стоило только тронуть ею лицо, вынудив кожу двигаться и искажаться, повинуясь образу в голове Верола и убирая раны подальше от чужого взора, как раны пронзила острая боль, и на одной из них выступила кровь, ибо тонкая кожица, покрывшая ее, треснула под натиском метаморфозы. Ричард попытался сделать это слишком грубо, когда как его лицо явно требовало исключительно трепетного и скрупулезного подхода, и в результате искатель решил вовсе ничего ни от кого не прятать. Настроение на организацию театра в стиле высшего света резко пропало.
Тем не менее, стоящий за дверью не уходил, Верол ясно слышал шорох одежды и движение совсем близко. Что-то в них выдавало гостя. Разве решился бы еще хоть кто-то прийти к нему так скоро после того, как его вытравили из лазарета?
Он все-таки открыл дверь, за ней ожидаемо оказалась Дезире. Взгляд мгновенно выцепил медицинский инвентарь у нее в руках, все те же проклятые лекарства и бинты, от которых он с таким удовольствием избавился утром, скинув старый перевязочный материал у зеркала. Снова сидеть с этим намордником, когда удалось сбежать от надзора лекарей? Увольте.
- Заходите, если вам так угодно. Но попрошу обойтись без перевязки, я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы не нуждаться в бинтах.

+1

24

Если где-то глубоко внутри и теплилась смутная надежда на то, что Ричард хоть немного порадуется ее приходу, то после прозвучавшего приветствия от нее не осталось и следа. Дезире стушевалась и так и не смогла поднять на мужчину глаза, к которым в один миг подбежали слезы и замерли в ожидании того, когда же им будет позволено явить себя миру. Впрочем, девочка крайне редко позволяла им эту демонстрацию и уж точно не налюдях. Она просочилась в комнату, стараясь не задеть ее хозяина. Теперь Дезире смогла отчетливо увидеть, чем же на самом деле было ее решение прийти сюда - глупостью. Полной и несустветной. Она вновь понадеялась, что может оказаться ему нужна, что за прошедшую неделю он увидел, как она относится к нему и оценил этот порыв. Но нет, все было заблуждением, не выдержавшим даже самой простой проверки.
Все также не глядя на айрата, она расположила лекарства и бинты на свободном от книг и бумаг участке стола, машинально отмечая пыльность помещения и его фактическую непригодность для пребывания внутри человеку с открытыми язвами. В какой-то момент, пока она расставляла склянки, внутри всколыхнулось злое упрямство. Он не поздоровался, ничем не выразил ни признательности, ни хоть намека на радость от встречи, так что и она не будет выказывать ему подобного отношения. Первой ноткой бунтарства стало то, что за все это время она не произнесла ни слова, второй - привычно окаменевшее лицо. В качестве нового оправдания своему присутствию она решила провести самые необходимые процедуры, а затем поскорее сбежать из этой комнаты и вновь вспомнить о данном Альдену обещании, постаравшись затереть в памяти этот проклятый образ и больше к нему не возвращаться. Снова.
- Вы подвергаете себя опасности вновь вернуться в стерильный лазарет обмотавшись бинтами, если продолжите находиться с открытыми ранами в столь запыленном помещении, - Дезире пододвинула к себе емкость с лекарством из любистока и леофиса, а также малой долей амарилиса, необходимым для примочки, и развернулась к Ричарду. Взгляд тут же зацепился за капли крови на его лице и девочка не удержавшись всплеснула руками, ударив себя по бедрам в жесте едва ли не отчаяния. - И тем более, если будете обращаться со своим лицом подобным образом! Язвы едва затянулись, к чему их тревожить?!
Она раздраженно поджала губы и сжала кулаки, сдерживая рвущуюся наружу отповедь о том, что после всех усилий медиков он продолжает столь халатно относиться к собственному здоровью. Она прекрасно понимала его желание поскорее выйти из лазарета, сбежав от его давящей атмосферы, но явное пренебрежение резало по нервам острой бритвой. Лоддроу медленно выдохнула, вынужденная напомнить себе о том, что она здесь уже в качестве беспристрастного медика, а вовсе не заинтересованной в Ричарде девушки, и подошла ближе, пристально вглядываясь в изрытую ранами кожу. И вновь при взгляде на него в душе пробудилось сочувствие, разом смягчившее зудящее раздражение. Она снова вздохнула, уже несколько устало, и опустила глаза, разворачиваясь обратно к столу и берясь за чистые тряпицы.
- Я не буду наносить мазь и бинтовать, но необходимо как минимум удалить остатки старой мази и сделать примочку, а затем кожа может подышать и отдохнуть, - ученица смочила ткань в растворе и повернулась к мужчине, выжидающе опираясь бедром о край стола и не глядя ему в глаза, - Присядьте, пожалуйста, я постараюсь закончить побыстрее и избавить вас от моего угнетающего общества.
Девушка дождалась, пока айрат соизволит сесть в кресло и откинуть голову на спинку, попутно снимая очки. Лишь когда он лишился возможности хорошо ее разглядеть, Дезире позволила разочарованию вернуться на лицо в разом погрустневших глазах и чуть опущенных уголках пухлых губ. Она подошла вплотную и мягким движением убрала несколько седых волосков, случайно оказавшихся на его лице. Стараясь действовать крайне осторожно и причинять как можно меньше дискомфорта, девочка промокнула тонкую и нежную пленочку заживающей кожи, убирая нанесенную накануне мазь. Действо требовало большой сосредоточенности, чтобы не повторить ошибку самого Верола и не нанести новых неосторожных повреждений, способных воспалиться от случайной заразы. Она бездумно положила ладонь ему на плечо, окинула взглядом проделанную работу и осталась довольна результатом. Вновь вернувшись к столу она убрала испачканную тряпку и взяла следующую тканевую заготовку, смочила ее в нужном растворе и вернулась к креслу.
- Это ненадолго, хотя бы минут десять нужно подержать, - лоддроу принялась накладывать на язвы тонкие пласты сложенной ткани, покрывая ими все лицо, включая глаза. Ткань заметно холодила пальцы, что повествовало о работе леофиса. В теории лекарство должно было унять боль и возможный зуд, подарив измученной коже передышку, но как оно было на самом деле Дезире не знала. Закончив процедуру она вновь провела ладонью по плечу, но сразу спохватившись отняла руку и сцепила их за спиной, беззастенчиво разглядывая предмет своих глупых девичьих мечтаний. - Вам не следует отказываться от еды, Ричард. Вы же не хуже меня знаете, что организму нужны силы для выздоровления.

+1

25

Она ожидала чего-то другого, это более чем ясно отразилось на ее манере держаться, в спрятанном от Ричарда лице. Казалось, что в девочке клубятся неразрешимые противоречия, и она сама не знала, чего на самом деле хотела, а если даже и знала, то упорно убеждала себя в том, что на самом деле необходимости в желаемом нет, или и того больше – что в нем не находится и смысла, а смысл, как известно, всегда правит бал в логике столь закрытых и серьезных существ, коим и являлась Дезире. В те мгновения неловкости, во время которых ожидания девочки крошились в мелкую крошку, Верол отчетливо понял, что устал не только от лазарета. Стоило ему лишь увидеть проявление нового круга ее метаний, как усталость обратилась в раздражение. Он отчетливо осознал, что игра обратилась против своего создателя, и теперь не он крутил Дезире, как хотел, а Дезире своими капризами и непостоянностью вынуждала его носиться с ней, как с писанной торбой. Она могла податься навстречу, краснея и пряча глаза, а могла сделать вид, что его не существует, могла обидеться и нагрубить, а после обвинить во всем его же. Нормальное поведение для девочки-подростка, как следовало полагать, которой руководили только бушующие в крови гормоны и неуемный максимализм, когда хотелось взять или все, или остаться без ничего, но Ричарду в сложившейся ситуации отчаянно не хватало ясности и контроля. Его интерес к Дезире падал прямо пропорционально тому, как ее непостоянство и противоречия занимали все больше места. Ему нравилось заставлять ее испытывать сомнения и переступать их, обнаруживая, что даже самое страшное может быть не таким уж пугающим и недопустимым, а местами даже приятным, но этой возможности у него больше не было. Дезире сама в своей голове придумывала себе испытания и возилась с ними, варясь в одной лишь ей известных внутренних дилеммах, а Верол не собирался ждать, пока она решила бы, что имеет смысл, а что не находит рационального отклика. По большому счету он не ожидал даже, что она придет к его порогу, ведь за все время, проведенное в лазарете, она предпочла придерживаться ролей медсестры и пациента, лишь изредка выдавая несколько более человеческую реакцию на действия или слова Ричарда, которыми он порой проверял ее на предмет жизнедеятельности. Она добросовестно исполняла свои обязанности и охраняла его покой от вмешательства Бриенны, внесла свой посильный вклад в излечение и сделала все, чтобы Верол покинул лазарет в самое ближайшее время. Она показала себя прекрасной ученицей орденских лекарей и заботливой сиделкой, в будущем у нее были бы все шансы добиться успеха на поприще врачебного дела. Нужно ли было это Ричарду? В тот момент – да, и единственная ошибка, которую он сделал – что пытался в глубине этой правильной и вышколенной адептки, в стиле Бриенны позволяющей себе неоднозначные упреки и замечания, найти податливую мышку, которую открыл для себя месяц назад. Она мелькала, да, но не более. Как ускользающая тень, явившая себя лишь на пороге смерти и от осознания всей величины своего позора, когда не было больше дела ни до норм, ни до воспитания. На деле же с каждым днем Дезире оказывалась все более обычной, ничем не примечательной, если бы не тот призрак, который все еще пытался разглядеть Верол в самых обыденных чертах. Было ли ему интересно бегать за девочкой с изрядно раздутым самомнением, перепадами настроения и переходным периодом, который руководил всеми ее поступками? Едва ли. Его не интересовали юные и слащавые дети, как не интересовали люди в целом, какими бы прекрасными ни были их лица и тела. Как бы ни старалась Лидия и ей подобные, ее образ не запечатлелся бы в памяти художника дольше, чем на срок написания картины или, скажем, двух, а если бы он и проявил бы к ней иное внимание, то не от обилия чувств, которых в его душе и вовсе не было. Ричард, воспитанный в совершенно диких условиях и проведший всю сознательную жизнь среди столичной богемы, пользовался женщинами и мужчинами, брал у них то, что ему было нужно, и отбрасывал, не интересуясь тем, что хотели от него они или на что надеялись. Дезире впервые за долгое время вызвала интерес, заставила посмотреть на себя на как на безмозглое дитя, которым, впрочем, она все равно являлась. Но этот образ, который она примерила на себя, уходил, замещаясь истеричной девочкой, готовой капризничать и обижаться, и это вызывало в Ричарде разочарование. Он был близок к тому, чтобы отбросить и ее, разжать свою хватку и отпустить девочку на волю, ибо желание отречься от нее целиком и полностью перебило намерение оставить ее в своей собственности до самой ее смерти, пусть даже и скоропалительной. Она переставала стоить усилий. В ней не было ничего такого, чего не было в любой другой ученице инквизитора шестнадцати лет родом из земель эльфов или лоддроу.
Но мгновения неловкости и звенящего обоюдного разочарования кончились, когда Дезире последовала приглашению и как-то несколько пристыженно скользнула в комнату. Возможно, она тоже больше не видела того, что узрела той ночью, или, быть может, ее хрупкая мечта о том, что седой спаситель на самом деле окажется благородным рыцарем на белом коне и в сияющих доспехах, разбилась вдребезги, когда перед ней предстала малая часть того, кем Верол на самом деле являлся. Это не трогало. Ни на секунду не дергало какую-либо струну души. Не имело никакого значения, что она думала или чего ждала. Желанный образ ускользал, и Ричард более не был уверен, что стоило пытаться достучаться до него еще хоть раз.
Пока Дезире расставляла склянки и раскладывала перевязочный материал, Ричард закрыл дверь. Не на ключ, что более чем ясно говорило об отсутствии у него каких-либо намерений на девочку, она могла уйти в любой момент, и он не стал бы ни мешать, ни удерживать, ни как-либо еще влиять на нее. Думал он о другом – что стоило написать ее тогда, а не уповать на некое будущее. Написать и отпустить. Люди – не мрамор или глина, способные послужить материалом для художника, проблеск исключительного длится всего мгновение, его невозможно обличить в постоянную форму и удерживать насильно. Он мог бы попытаться, но это была бы лишь вымученная пародия, а не то, что он действительно искал. Искомый образ умер в ту ночь.
И это невероятно злило.
- Вы подвергаете себя опасности вновь вернуться в стерильный лазарет обмотавшись бинтами, если продолжите находиться с открытыми ранами в столь запыленном помещении. И тем более, если будете обращаться со своим лицом подобным образом! Язвы едва затянулись, к чему их тревожить?!
Как вообще в ней могло появиться нечто столь незаурядное? Вот в этой занудной медичке, которая считала допустимым вновь с порога сыпать упреками. Поведение, тон, манера речи – все было подобно сухому хворосту, который щедро подбрасывали в распаляющийся костер. Всю последнюю неделю окружающие охотно этот костер разжигали, но для вспышки не хватало одного – глубинного разочарования. Дезире восполнила недостающий фрагмент фрески, и все двинулось к закономерному итогу. Эта комната не была лазаретом, в котором Веролу приходилось сдерживаться. Мышка забыла, что здесь больше никого не было. Только он, к кому она так смело и решительно подходила, дабы осмотреть раскрывшуюся язву и недовольно вздохнуть. Будь здесь ее кот, после этого вздоха он бы взвыл диким воем и вздыбил свою воображаемую шерсть, знаменуя, что напряжение в комнате и ощущение некой опасности достигло апогея, а хозяйка снова сотворила глупость.
- Я не буду наносить мазь и бинтовать, но необходимо как минимум удалить остатки старой мази и сделать примочку, а затем кожа может подышать и отдохнуть. Присядьте, пожалуйста, я постараюсь закончить побыстрее и избавить вас от моего угнетающего общества.
Те самые слова, которые стали первой искрой разгоревшегося пожара – абсолютно холодного в случае Верола, но достаточно сокрушительного, чтобы обратить все на своем пути в прах и пепел. Абсолютно все в его поведении поменялось, стерлись последние человеческие черты, по-птичьи он мотнул головой, когда снял очки – ему всегда было сложнее контролировать себя в моменты сильного напряжения, оставаться в рамках того, что окружающие считали «нормальным» поведением. Мысли упорядочились и стали последовательными и чистыми, больше не нужно было растрачиваться на то, чтобы держать их в рамках. Ричард становился Ричардом – а девочка ничего не замечала, доверчиво и наивно подходя к креслу с примочками в руках.
- Это ненадолго, хотя бы минут десять нужно подержать.
И она закрыла ему тканью глаза. Он мог чувствовать лишь ее ладонь, издевательски лежащую на его плече – и пульс в своей голове. Боль ушла, даже та, которая шла из истерзанных легких, кожа потеряла чувствительность, язвы могли вскрыться до самых костей, он бы не почувствовал. Это было страшное состояние, не предвещавшее ничего хорошего, но только в нем Верол чувствовал себя на самом деле привычно. Не нужно было играть, строить из себя кого-то другого, соответствовать. Чудовище с картины во плоти и крови, не требовалось даже превращения. Истинное нутро во всей его красе.
Тишина перестала быть гнетущей, она стала привычной средой с идеальными условиями. Десять минут молчания, абсолютного, когда даже вопросы и внутренние рассуждения не рвут ее плотное полотно. До тех пор, пока Дезире не возобновила свое недовольство, разрывая тишину и снимая полосы ткани с лица Верола. Он все еще ждал – и продолжал молчать.
- Вам не следует отказываться от еды, Ричард. Вы же не хуже меня знаете, что организму нужны силы для выздоровления.
Она была права, силы были нужны. Но он уже не был тем полутрупом, с которым она привыкла нянчиться, даже больше – теперь его даже не отвлекала боль. У нее не было ни единого повода уповать на то, что он не сможет сделать то, что собирался. Она слишком расслабилась.
Верол взял со стопки книг очки, аккуратно надел их, по-прежнему никак не реагируя на замечания. А после встал, оттеснив Дезире назад. Еще пара шагов – и она уперлась бедрами в стол, звякнули склянки. Несколько секунд Ричард просто смотрел на нее сверху вниз, все еще силясь разглядеть что-либо из того, что так долго желал в ней видеть, но образ так и не показался. Его рука скользнула по девичьему боку, по груди, по ключице, остановившись у основания шеи.
- В тот день я увидел в вас что-то такое, чего не видел в других. Никогда, потому что женщины, с которыми мне доводилось работать, не способны сочетать в себе такое распутство и невинную скромность, в них всегда имеется лишь что-то одно, и зачастую – только первое. Вы не соответствовали ни возрасту, ни впечатлению, которое составляли, вы ломали представление о себе и поворачивались другой гранью, стоило только мне подумать, что я знаю о вас все. При всем этом в вас не было умудренной стервы, которая прекрасно знает, когда включить наивную дурочку, а когда – шлюху, вы будто менялись до основания, интуитивно, как таррэ, и все равно оставались чем-то в разы более чистым, хрупким и прекрасным, чем многие до вас, что бы при этом ни делали. Вы были тем образом, которым хочется владеть, настолько он редок и исключителен, и я решил, что у меня нет причин сдерживать себя в этом, позволив кому-то другому испортить его и исковеркать. Но стоило мне попытаться обнаружить его позже, как я понял, что его больше нет. Передо мной просто ребенок, который копирует взрослых и прячется, который заменил уверенность обидами. Почему вы решили, Дезире, что я потерплю ваши капризы, манипуляции и шпильки, что я буду спокойно слушать упреки, будто я ваш сверстник? Что я соглашусь на копию Бриенны и буду роптать перед вашим грозным видом? Я не зеленый мальчишка, на которого вы будете топать ножкой, я знаю, кто я и что мне от вас нужно. И раз уж вы стерли тот образ, который привлек меня раньше, я считаю своим долгом взамен напомнить вам об уроке, что дал вам в ту ночь. Никто не будет терпеть ваши слезы, капризы и слабость, никому не нужен инквизитор, в порыве трусости прячущийся в конуру от своих страхов и изредка обиженно гавкающий оттуда. И никому не нужна побитая жизнью маленькая девочка, если вы уже показали иную сторону. Я уже не смогу согласиться на меньшее.
Кожа на его руках загрубела, а ногти обратились в вороньи когти – куда более чувствительные на нежной девичьей шее, чем мужские пальцы. Он по-прежнему не сжимал их, ибо пока не преследовал цель травмировать или причинить боль, скорее он выстраивал правильную иерархию и ставил Дезире на место. Большой палец скользнул по девичьему горлу, почти нежно, если бы в этом жесте не было такой явной демонстрации власти и собственности.

+2

26

Внезапная смена настроений в комнате буквально оглушила. По его спокойному лицу, изрытому кратерами язв, невозможно было понять сходу, что творится в голове, а потому девочка опешила, машинально попятившись от такого напора. Заскользившая по телу рука не вызвала знакомого прилива крови к скулам, не заставила вздрогнуть от подкатившего смутного и вязкого желания, лишь напрячься в ожидании чего-то опасного. Дезире сглотнула, не сводя взгляда с Верола и не решаясь пошевелиться до тех пор, пока его действия не обретут смысл. Впрочем, ждать оказалось совсем недолго.
Он говорил, а девочка все еще не знала, как следует реагировать, а потому металась от смущения из-за откровенных слов к боязливой радости от того, что оказывается, она не была ему совершенно безразлична, как полагала. А затем пришел шок.
Лоддроу удивленно моргнула и нахмурилась, пытаясь понять, когда же она устраивала ему упомянутые капризы, шпильки и тем более манипуляции, и не смогла. Ей и в голову не приходило ничего подобного, не говоря уже о том, чтобы вообще это делать по отношению к нему, единственному мужчине, к которому она испытывала нечто неясное, но столь сильное, что заставляло ее раз за разом идти себе же наперекор, в попытке сблизиться. Он ведь совершенно не так понял все, что она делала и показывала, не верно истолковал причину и следствие.
- Ричард... - ученица подняла руку, желая мягко коснуться его груди и объяснить все, рассказать, что на самом деле ничего подобного не было и он все не так понял, но тут по коже проскребли когти, а затем большой палец мягко прошелся по горлу. Рука замерла, не завершив назначенного действия. Дезире медленно сглотнула, проводя переоценку происходящего. Как только до нее дошел истинный смысл всего, маска, еще хранившая на лице свое присутствие, треснула, и наружу выбрались доселе тщательно скрытые от себя же самой эмоции. - Вы путаете понятия, принимая смущение за обиду, искреннее волнение за упреки и капризы, а настоящие чувства за слабость, - из голоса исчезла смутная неуверенная дрожь, с каждым словом он все больше наполнялся глубиной, приобретая низковатые, хриплые нотки. Страх, если до того и смутно присутствовавший где-то в глубине, испарился как кусочек льда, волею случая оказавшийся в Соноре, - Вы, такой взрослый, умный и умудренный жизнью, не смогли разглядеть эмоции маленькой побитой жизнью девочки, а потому лишь строите догадки, пытаясь подогнать ее под привычную картину, сравнивая с сотнями других и не в силах разглядеть отличий. Может, я ничем от них не отличаюсь, может, вы и правы в своем мнении, - она все же донесла ладонь и коснулась его груди, мягко и аккуратно двинув ее вверх к ключице, словно отзеркаливая его собственный жест, - Только в отличие от всех остальных, мне не все равно, что с вами. Мой страх за вашу жизнь вы спутали с капризами и недовольством, мою неуверенность в ваших намерениях с обидчивостью, решив, что мне проще спрятаться. Думаете в лазарете я не отходила от вас лишь потому, что вы пациент, а я медсестра? И лишь потому старалась отогнать от вас всех остальных? - она чуть прищурилась и оттолкнулась от стола, упираясь в него второй рукой, прижимаясь вплотную к Ричарду и отчетливо чувствуя, как в кожу впиваются жесткие когти. Ладонь уже доползла до основания шеи и остановилась, не дойдя до изувеченной кожи, - Вы вынуждаете меня раз за разом преступать через все правила приличия, снова и снова находить себе оправдания, которых нет. И даже не замечаете этого, видя перед собой придуманные шпильки, - она шумно выдохнула и пристально его оглядела, задержавшись на серых глазах за поблескивающими стеклами очков. - Меньшего я и не хочу, мне нужно больше. Но уверенности в том, нужно ли это вам, у меня нет, а без нее все теряет смысл.
Привычное смущение робко попыталось пробиться наружу после столь откровенных высказываний, но было безжалостно подавлено. Не время краснеть и прятать глаза, ведь он прав, и никто не станет носиться с маленьким одиноким ребенком лишь потому, что он не в состоянии отстоять свою позицию. Сейчас, в это самое мгновение, должно было решиться все. Мысль о брате скользнула по кромке разума и быстро сгинула под напором встречного взгляда.

0

27

Самым любимым моментом Верола во всем, что он когда-либо делал с людьми, был момент осознания собеседником, что пыльный, робкий, тихий и безотказный художник напротив был столь же далек от добра и милосердия, как Тейар – от чертогов богов. О Ричарде могли говорить что угодно, знающие его люди могли распускать самые невероятные сплетни и слухи, наводить флер мрачной загадочности вокруг его персоны и откровенно поносить последними словами, но момент истинного осознания наступал только и исключительно тогда, когда кроме собседеника и Верола окружающих не существовало, а обстановка вокруг принимала практически интимную форму, при которой особенно просто было заставить человека постичь некоторые истины и посмотреть на мир под теми углами, под которыми он никогда не смотрел, пав жертвой стереотипного мышления. Удивительным было одно – что Дезире снова и снова возвращалась к своему утопическому видению окружающей действительности и свято верила вопреки сонму голосов окружающих, что Ричард – безобидное и послушное создание, этакий домашний кактус, который пусть и выглядит сурово, но все равно абсолютно неопасен, а без руки, его поливающей, и вовсе не способный выживать бесконечно. Возможно, у нее был комплекс монашки-спасительницы, она видела хорошее везде и силилась взрастить светлое даже в самых темных образах, поначалу лишь в своей голове, а после – и в мире реальном, навязывая линию поведения и требуя соответствия ей. Возможно, поэтому она отстранялась, ведь это ей положено спасать и привязывать к себе, ей нужно было руководить и направлять, а ее подопечным – внимать и идти к свету. Внимание, оказанное ей – признак того, что подопечный держится и внимает, и все хорошо, пока его можно срезать холодным взглядом или стерильным «пора делать перевязку», брошенным мимоходом, даже не удостоив взглядом. Все менялось, когда театральное представление с перевоплощением Дезире в Бриенну рушилось из-за одного лишь неповиновения Верола и нежелания больше строить из себя больную и увечную куклу, которая прикована к больничной постели и не может без ухода, которая при всем желании не сможет укусить руку, ее кормящую, и отобрать положенный ей по праву статус. Когда вместо куклы с больничной койки перед лоддроу предстал Ричард, лицо ее мгновенно поменялось. Инквизитор не почувствовал никакого сопротивления, а ее испуганный взгляд доставил ему ощутимое удовлетворение. Всего на несколько кратких мгновений, пока все снова не пошло не по его плану.
- Ричард... – это все еще был голос затравленной девочки, слабый и тихий, будто извиняющийся, хотя вся вина Дезире состояла лишь в том, что ей попросту нравилось быть жертвой. Ей не требовалось выходить за собственные рамки и ломать стереотипы о самой себе, было достаточно просто забиться в угол и жалеть себя, отгородившись от всего вокруг толстой стеной неприступности и равнодушия, запретив самой себе получать удовольствие и брать то, что позволило бы увидеть что-то кроме этого болота, в которое она себя загнала. Во всей ее мягкости, в незаконченном жесте сквозило оправдание, жалостливыми нотками резавшее слух. Мышке, и без того безобидной, обломали зубы и вынудили скулить, лепетать и умолять. Она снова должна была защищаться, находя красивое объяснение собственным некрасивым действиям. Верол знал, что не станет слушать это – но лоддроу так и не сказала то, что собиралась изначально. Когда она все же продолжила, тон ее разительно отличался.
- Вы путаете понятия, принимая смущение за обиду, искреннее волнение за упреки и капризы, а настоящие чувства за слабость. Вы, такой взрослый, умный и умудренный жизнью, не смогли разглядеть эмоции маленькой побитой жизнью девочки, а потому лишь строите догадки, пытаясь подогнать ее под привычную картину, сравнивая с сотнями других и не в силах разглядеть отличий. Может, я ничем от них не отличаюсь, может, вы и правы в своем мнении.
Не столько ее слова, сколько голос и тон речи вынуждали его слушать. Он позволил ей повторить его жест, позволил отобрать кусочек инициативы и показать, что он на самом деле ошибался, а то, что он в ней разглядел, не исчезло, но пряталось, пока искушенный искатель не докопается до самой сути и сам не заберет это себе. Верол не отходил, не убирал руки и не втягивал когтей – но дал Дезире столь нужное ей время, чтобы рассказать все, что она больше не имела права хоронить под жалостью к себе и страхом, что ее желания были неправильными и порочными. Ричард видел слишком много куда более чудовищной грязи, чтобы судить эту девочку за то, что ей хотелось чего-то для себя, а не только лишь для Ордена, долга и чести семьи. Но он не мог заставить ее признать, что эти желания у нее были, это могла сделать только она сама.
- Только в отличие от всех остальных, мне не все равно, что с вами. Мой страх за вашу жизнь вы спутали с капризами и недовольством, мою неуверенность в ваших намерениях с обидчивостью, решив, что мне проще спрятаться. Думаете в лазарете я не отходила от вас лишь потому, что вы пациент, а я медсестра? И лишь потому старалась отогнать от вас всех остальных?
Нет, он знал, что девочку к нему тянет. Он был более чем уверен, что она, как и любой другой подросток с гормональной бурей в крови, очень близко восприняла ту ночь и ненароком влюбилась трепетной девичьей влюбленностью с пресловутыми бабочками в животе, робостью и абсолютным непониманием, что с этим всем делать. Но он был не таким же робким юношей-одногодкой, видевшим мир с одной стороны ярким и воздушным, а с другой – полным крайностей, которые либо были близки его душе, либо вызывали острый протест. Ему не было дела до процесса завоевывания внимания сквозь отрицания и капризы, конфетно-букетных периодов и приторно-сахарной нежности, которая всегда и неизбежно заканчивалась разочарованием и ненавистью. Такие вещи, привлекательные для других людей, никак не трогали его душу, ибо не было в ней чувств, могущих отозваться. Он знал, чего хотел, и больше его ничто не интересовало. И более того – он знал, что того же хочет Дезире. Но она прятала это настолько глубоко, так отчаянно душила, что игра переставала стоить свеч, и Верол готов был отступить и оставить девочку вместе с ее сомнениями в одиночестве. Если бы, конечно, ее тон и жесты не давали ему так явно понять, что она не готова пожертвовать собой ради того правильного, что ей навязывали Бриенна и ей подобные. Она была готова отдаться на его милость добровольно и с радостью. Она готова была забирать – и забирала, когда оттолкнулась от стола и потеснила его, прильнув ближе и не страшась больше сомкнувшихся на горле когтей, не видя в них угрозы.
- Вы вынуждаете меня раз за разом преступать через все правила приличия, снова и снова находить себе оправдания, которых нет. И даже не замечаете этого, видя перед собой придуманные шпильки. Меньшего я и не хочу, мне нужно больше. Но уверенности в том, нужно ли это вам, у меня нет, а без нее все теряет смысл.
То, что видел в ее поведении Верол, не было придумкой или фантазией, но это становилось все более неважно по мере того, как девочка говорила. И пусть в последней ее фразе подняло голову былое сомнение, призванное оставить дорожку назад, Ричард проигнорировал его полностью. Он получил, что хотел, больше ему никаких откровений не требовалось.
- Я хочу все, что вы только способны мне дать и что только возможно от вас получить. Все, до основания, - Ричард отпустил шею девушки, ее больше не было нужды держать рядом и что-либо демонстрировать, ибо она сама определила ту дистанцию, которую хотела видеть между ними. Рука скользнула ниже, до талии, когти царапнули бок и сомкнулись на рубашке. Верол ясно дал понять, что принял условия Дезире и не собирается позволить той передумать. – Даже если завтра вы проснетесь с пониманием, что сделали большую ошибку. Я очень щепетильно и ревностно отношусь к тому, что принадлежит мне, и не отказываюсь от того, чего действительно желаю. А вас я желаю достаточно сильно, чтобы не потерпеть ветрености и легкомыслия в свой адрес. 
Он дал ей всего ничего времени, чтобы осознать и обдумать. Конечно, она проснулась бы с пониманием колоссальной ошибки. Конечно, она пожалела бы. Конечно, ее дрянной лысый кот непременно начнет взывать к ее здравому смыслу, и она откликнется – но только лишь пока его тень не мелькнет перед ней, разом перевернув вверх дном все представления о правильности собственных деяний и не заставив предпочесть неведомые чувство холодному рассудку. Перед ее глазами мог бы появиться другой – но Ричард стер бы его образ в пыль, если бы все еще ощущал свою власть над мышкой. А если бы власти больше не было, он стер бы в пыль обоих. Просто потому что она уже была меченной, с того самого момента и до конца своей жизни, а вещи, меченные его именем, всегда оставались его собственностью.
- Но я хочу быть уверен, что вы полностью осознаете, что делаете. В этот раз. В этот раз мне не нужна девочка, которая из-за страха и клубка эмоций в груди пошла на первое, что ей пришло в голову, которая защитила себя единственным способом, который в тот момент показался подходящим, - искатель склонился к ней, к самому ее уху, понизив тон. Его мало волновало даже то, что любое ее неосторожное движение, самое легкое касание изувеченного лица могло вызвать новый приступ мерзкой боли, а там, быть может, и сомкнулись бы когти на нежной девичьей коже, едва прикрытой легкой тканью рубашки. Время замерло, а обстоятельства перестали иметь значение. -  В этот раз я хочу услышать, что вы отдаете себя в мои руки раз и навсегда. И после этого больше не будет образов, которыми мы прикрывались до сегодняшнего дня. 

0


Вы здесь » За гранью реальности » Замок Инквизиции » Второй этаж. Комнаты инквизиторов