[ Лазарет [13 ХК] ] http://s1.uploads.ru/i/ayGxd.png
20 число месяца Хитрости Криури 1647 года, утро

В комнате царил полумрак и прохлада. Пока во всем мире снаружи разгоралось лето, немилосердно давя живых существ своим жаром, зноем и духотой, окна Ричарда выходили на ту неудачную по мнению многих сторону, где солнце било напрямую в комнату только во время восхода. Более того, сам хозяин, не страдающий излишней страстью к яркому свету, задрапировал окна плотными шторами, еще больше укрыв его от внешнего мира. После светлого до рези в глазах лазарета приятный полумрак в родных стенах заставлял Верола чувствовать себя гораздо лучше. А когда дверь за ним закрылась, оборвав звуки живущего и двигающегося Ордена, внешний мир исчез целиком и полностью.
Свою комнату Ричард знал наизусть и мог пройти с закрытыми глазами, не споткнувшись ни книги, лежащие неряшливой стопкой у кресла, ни о могущие оказаться на пути ящики и коробки с инструментами, красками, растворителями и прочими нужными в художественных делах вещами. Вопреки ожиданиям, в этой комнате никогда не было стерильного порядка, который так и представлялся у любого, кто хоть раз видел Верола воочию. Он не расставлял книги по полкам в алфавитном порядке и не заполнял каталог своей библиотеки, не раскладывал все краски и кисти по отдельным маленьким коробочкам и не убирал мольберт и холсты в шкаф, если считал, что в ближайшее время они могут понадобиться. Но при всем этом внешнем легком беспорядке в расположении вещей была определенная система, которая была очень хорошо известна хозяину, и если в нее вторгались, меняли что-то местами или как-либо еще нарушали, то незримый порядок становился тем хаосом, которым успешно притворялся. Именно поэтому Верол был не в восторге, если гости порывались не только осмотреть комнату глазами, но и потрогать руками, ибо когда тебе почти двести лет, установленный вокруг порядок становится не просто приятным исключением в суетливом и суматошном течении жизни, но необходимостью, подобной воздуху, крепостью, точкой опоры, где можно было слиться с окружающим пространством и восстановить душевные и физические силы. Комната Ричарда, казалось, жила вне времени и пространства. До нее долетали звуки внешнего мира, но пока сам айрат не хотел впускать их внутрь в полной мере, добротная дверь и плотные тяжелые шторы глушили их, делая далекими и несущественными.
Так было и в этот раз. Пусть даже после недели в лазарете невыносимо хотелось на воздух, куда-нибудь подальше от замка в целом, прочь от людей, Верол так и не впустил солнце в комнату, предпочтя более привычную тень. Она успокаивала, а это требовалось больше всего после пребывания на взводе столь долго, постоянно поджидая опасности и беды. И боль, надо сказать, ситуацию не красила. Болевой порог Верола находился на некой недостижимой для нормального человека высоте, но даже его возможности были ограничены, особенно если ему довелось пережить нечто потенциально смертельное и оказаться впоследствии в стане однозначно не расположенных к добрым чувствам медичек. В комнате же боль, казалось, стала меньше, перестала сверлить сознание и отпустила свою мертвую хватку.
Первое, что сделал Ричард – снял с себя опротивевшую больничную сорочку, пропахшую травами и спиртом, переоделся в домашнее, нашел запасные очки. Отметил, что нужно заказать новые взамен тех, которые пострадали во время атаки. После подошел к зеркалу и очень осторожно размотал бинты на лице. Надобности в них уже не было, все заживало если не отлично, то как минимум вполне неплохо, а врачи говорили, что процесс пойдет быстрее, если давать затягивающимся ранам дышать. Язвы по-прежнему были там, где их оставил неведомый дым, но уже далеко не такие глубокие. Поверхность их покрылась тонкой пленкой, позволявшей не опасаться, что сам воздух вызовет заражение крови, а потому при нахождении в помещении можно было не перебинтовываться. На улицу, впрочем, лекари пока идти не рекомендовали, с открытым лицом – тем паче. Пока Верол указанию следовал, но к последним дням пребывания в лазарете терпение истончилось до крайности. Может, отчасти поэтому лекари были только рады сплавить проблемного пациента: мало того что он сам представлял определенную опасть и для штата лазарета, и для других пациентов, так еще и относился к лечению не как к благодатному процессу, а как к вынужденной каторге, к прохождению которой его вынудили непреодолимые обстоятельства. Бриенна согласилась, что дома Ричард будет чувствовать себя лучше и выздоравливать с меньшими потрясениями. Руки были почти в полном порядке и требовали лишь самого базового ухода за все еще немного раздраженной, шелушащейся кожей, а вот легкие, пожалуй, все еще отставали в лечении более всего остального. Внутренние органы восстанавливать оказалось многократно сложнее, чем мягкие ткани и кожу, и покуда лицо можно было обрабатывать мазями, антисептиками и припарками, легкие требовали сложных регенеративных зелий, которые тоже имели свои побочные эффекты и не могли приниматься, как витаминки, и участия магов света. Дополнением ко всему этому служила все еще имевшая место быть слабость, ибо последствия яда еще долго не сошли бы на нет полностью, плохой аппетит и не самый хороший сон, что, впрочем, несколько сглаживалось обезболивающим. Ночью можно было спать только на спине, а просыпаться приходилось каждые пару часов, ибо в груди начинало жечь и давить. В целом же можно было сказать, что Верол двигался к выздоровлению, быть может, даже быстрее и упорнее, чем кто-либо другой, окажись он на его месте. И чем дольше это длилось, чем больше сил и времени забирало, тем чаще в мыслях у Ричарда всплывал Кагалан. Но это обещание он тоже пока еще держал.