За гранью реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За гранью реальности » Крепость Мернота » Окрестности [за пределами крепости]


Окрестности [за пределами крепости]

Сообщений 61 страница 66 из 66

1

http://s2.uploads.ru/2UWi4.png
Горные тропинки в окрестностях крепости Nalia

Отредактировано Хьёрвин Хельтемхок (2013-04-03 18:36:44)

0

61

22 число Благоухающей Магнолии.
1647 год от подписания Мирного договора.
Ночь

Последовавшая за ее словами и действиями реакция Левифрона осталась незамеченной, разбиваясь все о ту же стену отчуждения и навязчивых идей. Все происходившее вокруг напоминало плохой сон, поддернутый туманной дымкой, что пролегла между ее взором и всем остальным. Перед глазами все так же продолжал стоять мираж желаемой водяной глади, притягивая к себе все больше, но ноги отказывались слушаться, как и все тело, что изнемогало от приступов боли, коя с каждым мгновением все усиливалась, врываясь в сознание фейерверком и заставляя судорожно хватать ртом воздух. Чувства обострились до предела, эмоции напоминали вихрь в ненастный день, баламутя душу похлеще болотных вод, что встречались на его пути. Одновременно хотелось то смеяться, то плакать, то внезапная волна злости затапливала рассудок до упора, что будь у нее силы, принялась бы вручную прокладывать себе путь к вожделенному миражу, что видела лишь она одна. Но сил не было, а самого желания было слишком мало для внедрения пустых затей в жизнь.
Несмотря на весь калейдоскоп ощущений и переживаний, что ею владели, но слабо затрагивали, Фенрил все глубже уходила в себя, словно пытаясь найти где-то там, за гранью осязаемого спасение от боли. Девушка более не делала попыток огрызнуться, по большей части потому, что фактически не слышала и не воспринимала внешних посылов и раздражителей, пребывая словно в трансе. Ее тело стало тюрьмой для сознания, не выпуская оное и не поддаваясь контролю. Лоддроу словно тряпичная кукла в руках опытного кукловода послушно осела после настоятельного окрика алхимика и его физического воздействия, заставившего Аль приосаниться и вернуться на прежнее место с поправкой лишь на то, что вскоре ее в объятия кто-то заключил, а во рту оказался ремень, неприятным привкусом раздразнивший все в оном. Но она не сопротивлялась. Даже чужие руки на ее теле, кое отозвалось едва заметной реакцией, тут же притупившейся, не смогли выдернуть рассудок из болезненной полудремы. Все ее существо сосредоточилось на одном – побороть боль, притупить, убежать от нее, не чувствовать более…
Однако боль не уходила, пульсируя ядовитым комком и отравляя не только тело, но и душу, что металась словно полоумная из крайности в крайность, путаясь в ощущениях и молча крича. Но все это было лишь прелюдией к тому, что свершилось далее.  До ее сознания долетали слова, кои произносил знакомый голос, но разобрать она их не могла. Рассудок будто бы отказывался тратить драгоценные силы на расшифровку этих звуков, что сейчас превратились просто в общую кашу с теми, что окружали их в лесу. Разум все больше мутнел, а чувства притуплялись, все слабее реагируя на общее самочувствие организма.  Но когда пришла боль от манипуляций Левифрона, Альвэри словно током прошибло, столь резкой, всепоглощающей, растекающейся горячей лавой по телу была оная. Ее прошибло холодным потом, что стекал по дрожащей коже и напряженным мышцам, застилая взор и смешиваясь с кровью. Из груди рванулись крики, но там же и притихали, доходя лишь судорожным стоном, подобием на сам крик и всхлипами к губам да сомкнутым зубам, что впивались в кожу ремня с остервенением хищника. На какой-то момент ей показалось, что она слышит, как рвется ее собственная плоть. Захотелось убежать, вырваться из рук мучителей, плюя на то, что оные же были спасителями и впереди взаправду оставалась лишь дорога к гибели. Однако силы были слишком неравны и все, на что она сподобилась – судорожно цепляться за чьи-то руки, ее же удерживающие и приковавшие к месту. Хотелось уцепиться мучителям ногтями в лицо и драть его до кости, пока они не прекратят сию пытку, но это желание было все, чем смог ответить воспаленный рассудок, кричавший внутри от боли, как и каждая клетка ее тела, что не находила выхода из этого лабиринта страданий.
Все закончилось так же стремительно, как и началось. Девушка в последний раз изогнулась от удушающей боли, что ослепила взгляд и сознание, заставив мышцы натянуться словно тетива лука, грозя и вовсе разорваться в клочья от охватившего их напряжения, и слабо осела. Дышать удавалось с трудом. Изо рта выскользнул изгрызенный ремень и лоддроу сомкнула зубы в почти беззвучном страдании.
Острая, всепоглощающая, убивающая боль сошла, как снежная лавина, оставив после себя лишь саднящий след. И пускай этот тупой осадок, что продолжал пульсировать жаром, дразня нервные окончания, болезненно отзываясь на  каждое прикосновение и манипуляции с кожей, все так же бередил и мучил истерзанное сознание, но оно более не корчилось в припадке и бессилии. На промывания и штопку Альвэри реагировала лишь резким подергиванием и стонами, что едва-едва пробивались сквозь стиснутые зубы. Совершеннейшее безразличие к происходящему,  дикая усталость, жар, что продолжал хозяйничать в теле, сломил ее волю к любому сопротивлению. Хотелось просто отрешиться от всего этого, убежать прочь и не возвращаться. В подсознании стойко поселился страх вновь почувствовать эту ужасающую боль и оно упорно пыталось уйти от реальности.
Краем еще кое-как бодрствующего рассудка Фенрил почувствовала, как ослабли объятия, что ее держали в сидячем положении и едва ли не со вздохом облегчения позволила себя уложить на землю. От оной исходила легкая прохлада, несмотря на то, что поверх была постелена какая-то ткань. Аль наконец сомкнула веки, продолжая чувствовать саднящую боль в боку, но теперь она была словно досаждавшее насекомое, что не желало отлетать от своей добычи. На плечи будто опустилось тяжелое покрывало, что мешало вернуться в мир реалий и она, в итоге, застряла между бодрствованием и сном, стремясь к последнему, как избавлению от всего пережитого. Хотелось пить, но произнести сие вслух не смогла. Хотелось окунуться в холодную воду, но жар продолжал пожирать изнутри. От бессилия даже веки было тяжело поднять, да и особого смысла в том не было. Несмотря на извлечение стрелы из ее тела, ощущение того, что она скорее мертва, нежели жива, никуда не ушло, а лишь утвердилось, но в затухающем сознание подобное не нашло должного отклика и будь то так на самом деле, лоддроу даже и пальцем не шелохнула, чтобы пресечь неминуемое. Она дико устала от всего этого. От потрясений, переживаний, ран, бессилия, горечи, досады, боли…  Как никогда хотелось забраться в привычный кокон и более оттуда не выбираться, но даже до оного сейчас дотянуться не смогла.
Дернувшись от короткой, словно укол, боли, что «стрельнула» в боку,  Альвэри глухо выдохнула, зашевелившись и, пытаясь не обращать внимание на возобновившиеся болевые ощущения, подобрала ноги, желая скрутиться в  своеобразный «клубок», будто это могло защитить ее от всего и вся. Рядом фыркнула лошадь, а вскоре послышалось, как что-то тяжелое осело оземь. На какое-то мгновение рассудок словно прояснился, девушка почувствовала близкое присутствие родного существа, но глаза так и не открылись. Варимар, наверное единственный, кого мало волновала взбалмошность и жизненные приоритеты хозяина, опустился неподалеку от лоддроу, все так же недоверчиво поглядывая на спутников оной и периодически скалясь в сторону шадоса. Сама же Фенрил продолжала «тонуть». В какой-то момент даже случайные звуки стали отдаляться, саднящая боль едва ощутимо давала о себе знать, чувства и эмоции враз притупились, рассыпавшись в одночасье, а сознание медленно поглотила спасительная тьма…

Дайс, ознакомиться х)

Отредактировано Альвэри (2016-07-18 16:18:01)

+3

62

ОФФ: Дайсы в пристанище.

- Утром пойдем, если все будет нормально, - тут же отозвался рыжий, усаживаясь на землю следом. – Закрепить как-нибудь на лошади и топать в неизвестном направлении. Только вопрос, подпустит ли она нас к себе.
Левифрон устало провел рукой по лицу, оставив на коже кровавые следы от пальцев, и закинул свисающие на лицо мокрые и грязные волосы на макушку. Ему хотелось бы почувствовать облегчение от хорошо проделанной работы и осознания правильности выбора, но облегчения не было.  Может, потому что самое тяжелое еще только начиналось. Или потому что выбор был совсем не таким правильным, как могло показаться.
- Лошадь? Или Альвэри? Мнение обеих меня волнует в последнюю очередь. Плох тот конь, который свои прямые обязанности не выполняет, в этом случае ему следует только дать по крупу и отпустить на все четыре. Толку все равно нет, а лишний рот кормить надо.
Герхена вообще мало волновали такие вопросы на тот момент. Раз решили не бросать, раз он ее зашил и уберег от кровопотери и смерти, то в случае нужды понесут на руках, взгромоздят на собственный горб, да хоть по земле за ногу потащат. Телекинез выдерживал до сотни килограмм, до которых Альвэри еще было есть и есть. Справились бы. Это был вопрос нового дня, а в тот момент Левифрону хотелось отдохнуть.
- Спасибо, что не поступил иначе, - начал парень, и казалось, будто бы он еще не закончил, захочет продолжить. Филин не перебивал, только глядел в упор, подперев подбородок рукой. И рыжий действительно продолжил. – Фу, блин, развели тут философские сопли, а гонора-то сколько было, и видимо кто-то из вас меня успел покусать, раз уж я собираюсь тут высказаться. Не твое это дело, как она живет. Ты можешь принять ее или осуждать, можешь идти за ней, а можешь остаться… Да и не обязательно же идти именно за ней, просто рядом, вдруг вам по пути… Но отбирать чью-то жизнь – это так себе занятие. И надеюсь, что мне не придется когда-либо делать подобный выбор.
Левифрон, вопреки своему обыкновению, так ничего и не сказал. Хотел, слова рвались наружу, но мужчина их не выпустил, просто смотрел на мальчишку совершенно молча. Некоторые вещи было невозможно объяснить, пока не окажешься прямиком перед ними, пока не увидишь воочию, пока сам не испытаешь их влияние на своей шкуре. Питал ли Левифрон ненависть к Альвэри до своей смерти, хотел ли он убить ее, когда они вместе путешествовали, силясь исполнить ее желание, ведь он уже тогда видел, что творится вокруг, сколь ненормальны порой решения девушки? Нет. Подобные мысли даже не посещали его, а скажи ему кто-то, что уже через пару недель он попытается придушить лоддроу ее собственным плащом, – усомнился бы в трезвости говорящего. Все перевернулось в один момент, когда дальше уже нельзя было оставаться незрячим и глухим к минувшему. Тот момент, когда Герхен умирал в петле. Смерть всегда решает все и расставляет прочее на положенные места. Для Филина она расставила все настолько, что никакого выбора касательно Альэври он не делал, подобного ему было уже не дано. Он выбрал спасти дитя, которое не было виновато ни в том, что его мать не дружила с головой, ни что Герхен воскрес в виде шадоса под стягом мести Альвэри, ни что все эти перипетии так удачно сошлись сегодня на этой поляне. Вот и все.
Рыжий встал, потянулся, бросил вскользь что-то про одеяло и пошел в сторону Бэя, сидящего в одиночестве у дерева. Так было даже лучше. И хотя Герхен подсознательно ощущал, что оставаться одному или с бездыханной Альвэри сейчас не самый лучший вариант, ибо он все еще не был уверен в своей стабильности после воскрешения, но разум требовал какого-то перерыва. Нужно было просто посидеть в тишине и осознать все то, что произошло. Приговор, смерть, воскрешение, ярмо долга, которое теперь связывало по рукам и ногам. Нужно было принять тот факт, что прежняя жизнь рухнула, нужно было как-то выкарабкиваться и если не строить новую, то хотя бы пытаться не сгинуть еще раз, поддавшись собственной слабости и желанию окружающих навести собственную справедливость. Много ли было отличий между сейчас и тогда? Тогда он был преступником в понимании мернотовцев, предателем, чью вину можно было искупить только кровью. Сейчас он был богомерзкой тварью, и уже из-за одного этого он снова должен был умереть. Все вернулось на круги своя и грозило вертеться вокруг этой оси до самого его конца. Разумеется, приправив неизбежность рока свербящей где-то глубоко ненавистью, похожей на какой-то хорошо знакомый запах. Филин был уверен, что даже если ему удастся перебороть себя и оставить идею о наказании лоддроу, внутренняя жажда этой справедливости никогда не исчезнет. Неизменная внутренняя боль, доставшаяся вместе с голодом. Они будут терзать его вместе, пока какой-нибудь инквизитор не прервет его страдания. Пожалуй, с такой точки зрения подобный исход и правда казался милосердием.
Тяжко вздохнув, Герхен тоже встал с холодной земли и сходил за одеялом для лоддроу. От подобного он и сам бы не отказался, ибо сидеть полуголым посреди предгорий было отнюдь не приятно и тепло, но никто ему ничего предлагать не торопился. Стоило только вспомнить о тех лицах, с которыми на него смотрели, те слова, которые ему бросали, чтобы максимально точно донесли, сколь же он отвратителен в своей природе, как любые мысли о помощи в адрес Герхена рассыпались прахом.
Впрочем, и не особо-то хотелось. В мгновение выросшая стена между Левифроном и остальными была слишком непроницаема, чтобы допускать идеи о доброжелательности и неких теплых чувствах. Не добили – и ладно. Все остальное уже не страшно, после виселицы-то.
В отличие от парней, алхимик спать не собирался. Для него было слишком большой роскошью даже глаза прикрыть, что тут говорить о полноценном отдыхе. Во-первых, основной причиной была Альвэри. Мужчина не врал, когда говорил, что все еще может стать куда хуже, а потому у девушки непременно должен был дежурить кто-то, кто способен был если и не помочь, то хотя бы оценить состояние. Иных кандидатов, увы, не было. Во-вторых, Герхен боялся, что, закрыв глаза, больше он их уже не откроет. Он теперь был шадосом, и надо было начинать привыкать видеть во всех потенциальную опасность.
Будто бы чуя настроения хозяина, Клейм подошел и уселся сбоку. Видимо, он тоже что-то для себя решил, потому то не осталось ни прежнего оскала, ни вздыбленной шерсти, ни агрессии. Зверь поглядывал на человека время от времени, но в глазах умного пса читалась скорее тревога. Может, сожаление, что не пришел на помощь сразу, а поддался инстинктам. Может, просто радость от того, что Левифрон вернулся. Особая, собачья, мудрая и спокойная.
Бок Клейма отдавал теплом. Герхен потрепал его за ухом.
- Все будет хорошо, друг мой. Я вернулся, остальное не имеет значения. Справимся.
Вторя псу, рядом с Альвэри опустилась кобыла, тут же вперив в алхимика ненавидящий и злобный взгляд. И мастером языка животных не нужно было быть, чтобы уловить в ее храпе нотки угрозы. Филин посмотрел на животное в ответ, и не думая отвести взгляд или самолично исчезнуть куда-либо.
- Если тебя напрягает моя рожа – отвернись, ибо я никуда не сдвинусь. Или лечи хозяйку копытами сама.
Алхимик был уверен, что лошадь его поняла. Все-такие бестиарией он владел, пусть далеко не так хорошо, как хотелось бы, и общую мысль ему доносить всегда удавалось, если он того хотел. А сейчас Филин хотел. Не потому что боялся этого нервного зверя, готового затоптать его насмерть, но потому что такой компании алхимику надобно не было. Он терпеть не мог, когда стояли над душой и озлобленно пыхтели в лицо.
В таком состоянии холодной войны они с кобылой просидели до самого рассвета. Левифрону было не привыкать коротать бессонные ночи, а потому особым испытанием для него это не стало, напротив, это дало возможность побыть одному. Не считая лошади, конечно. И холода, что ощутимо пробирал до костей. Герхен исправно следил за состоянием лоддроу, а когда у нее начался жар, то вовремя наложил ей на лоб смоченную в воде из фляги повязку. Подскочившую температуру нельзя было назвать хорошим признаком, но и удивительного в ней ничего не было: со сквозной дырой в животе жар был ожидаем. Беспокоиться Герхен начал, когда девушка стала бредить, купаясь в том неясном состоянии, что было между сном и болезненным беспамятством. Без подспорья в виде лекарств и трав алхимик ей помочь не мог, но мог контролировать процесс. Каждый час он проверял раны при помощи кольца, ибо не желал тревожить и без того травмированную плоть, и каждый час убеждался, что воспаления и гниения все еще нет. Возможно, все только шло к тому, возможно, ничего страшного в жаре и бреде не было, просто организм «отходил» от стресса и задействовал резервы для исцеления. Можно было только гадать. Но когда солнце поднялось настолько, что можно было разглядеть землю перед собой, Герхен встал с колен.
- Подъем! Собираем вещи и выдвигаемся. Ждать дольше нельзя.
Окидывая взглядом лагерь и спутников, он заметил непривычную фигуру на приличном расстоянии, которая флегматично стояла меж деревьев и кустарника и просто смотрела на путников. В блеклых рассветных красках и тенях отчетливо виднелось лишь красное пятно да необъятное серое тело, совершенно не похожее на человеческое. Не сразу, но Герхен узнал цэдафа, причем его собственного. Алхимик по-прежнему не имел представления о том, что случилось между казнью и воскрешением, не знал, что Альвэри навела такого шороху, что шарахались в стороны и кони, и люди, а некоторые конкретные под шумок смогли сбежать, а потому не торопился окликать животное. Мернотовские цэдафы чувствовали нежить, были столь же умны, как и люди, и выучены быть оружием монстролова. И этот конь, разумеется, чувствовал все то, что должен был истреблять или как-минимум хотеть истребить. Поэтому и к своему хозяину, с коим был связан крепче, чем накрепко, подходить не торопился. Что-то подсказывало Филину, что попытайся он сделать шаг к коню, как тот вернет дистанцию, а то и увеличит. Ему требовалось время, чтобы или признать в воскресшем трупе своего прежнего хозяина, либо признать его смерть и вернуться в табун.
«Он пойдет за мной до тех пор, пока не решит. Ни прогнать, на подозвать его все равно не выйдет».
Поглядев на своего скакуна еще несколько секунд, Герхен ответ взгляд. Мужчина решил не акцентировать на этом событии внимания.
- Предлагаю расседлать кобылу и уложить Альвэри прямо на голую спину. Лука седла только разорвет швы, а так с ней ничего страшного не случится, напротив, лошадиное тепло и движения оказывает благотворное влияние на человеческий организм. Подложим одеяло под живот, перевяжем веревкой, чтобы не упала, кобылу кто-то из вас поведет под уздцы. До цивилизации дотянем, - Филин оглядел лежащего варимара, глядящего на него в ответ исподлобья, и добавил: - Только я вам в этом не помощник. Думаю, кобыла меня сожрет, если я к ней близко подойду.

+3

63

Для Гейла потрескивание огня было одним из любимейших звуков. Конечно, были исключения, и ему никогда бы не захотелось смотреть, например, на то, как горит его дом. Но обычное потрескивание от веточек, что подкидывал в костер, было приятным и успокаивающим. «Успокоение бы сейчас не помешало».
Бэй не был настроен на разговоры, поэтому Гейл и не стал продолжать. Ему вообще все меньше хотелось с кем-либо общаться. «Нет, я себе такая не нравлюсь. Серьезность, ответственность, это все хорошо, верно, правильно. Но если они не расслабятся хоть на мгновенье, то сойдут с ума от всех этих мыслей. Ну и леший с ними. Лично я не собираюсь этого делать… раньше времени». Даже вскользь упомянутая предстоящая болезнь, еще больше испортило итак не самое хорошее настроение. Гейл устало зевнул, поэтому задерживаться он не стал и, так как Бэй вызвался последить за огнем, все так же молча приготовился спать. Сапоги он поставил по ближе к костру, чтобы те хоть немного просохли, а сам же залез в спальник и мгновенно отключился.

23 число Благоухающей Магнолии.
1647 год от подписания Мирного договора.
Утро.

Сновидений было много, упомнить их не представлялось никакой возможности. Все они так или иначе были связаны с побегами, трупами, ранами. Одни лица сменялись на другие, хотя суть оставалась прежней. Все это позволяло мозгу принять произошедшие, несмотря на то, что это были кошмары. Но так организм лишь пытался справиться с накопившимся стрессом. На смену плохим снам пришли спокойные, мягкие и нежные.
- Подъем! Собираем вещи и выдвигаемся. Ждать дольше нельзя.
«Вот так всегда, на самом интересном месте», - таррэ распрощался с ускользающим прекрасным миражом и вернулся в реальный мир, где прошлой ночью он впервые учувствовал в похищении пленников, их псов, и вытаскивании стрел. В обычной жизни он не решался и занозу вытащить, а тут такое. «Ну и ни я это делал, на чем спасибо». Парень вылез мешка и быстро собрался.
- Предлагаю расседлать кобылу и уложить Альвэри прямо на голую спину. Лука седла только разорвет швы, а так с ней ничего страшного не случится, напротив, лошадиное тепло и движения оказывает благотворное влияние на человеческий организм. Подложим одеяло под живот, перевяжем веревкой, чтобы не упала, кобылу кто-то из вас поведет под уздцы. До цивилизации дотянем. Только я вам в этом не помощник. Думаю, кобыла меня сожрет, если я к ней близко подойду.
«А Бэй, видимо, сожрет себя, если подойдет к Аль», - подумал Гейл, хотя и допускал, что за это время все могло перемениться. Он поочередно обвел взглядом их небольшой отряд. Левифрон все также разгуливал полуголым. Погода хоть и не была дождливой, но все равно было прохладно. Таррэ покопался в рюкзаке и достал последнюю мужскую рубашку и плащ. Да, он не был теплым, именно поэтому по пути сюда ему и пришлось купить второй, на котором сейчас лежала девушка, но хоть что-то. Все эти вещи он сунул в руки алхимику, а сам пошел к веримару. Гейл еще не проснулся, а от того не помнил, что лошадь у Аль не самая обычная и заходить в ее личное пространство опасно для жизни. Рычание зверя подействовало быстрее, чем опрокинутое на голову ведро с холодной водой. Таррэ застыл как вкопанный.
- Как будем решать эту проблему? – обратился он к Рейе, разглядывая острые зубы. – Вчера на меня рычал Клейм, сегодня ты. Но я Гейл – великий укротитель и покоритель сердец! Клейм, ты же меня уже любишь? – этот вопрос таррэ задал не оборачиваясь, ибо не хотел выпустить лошадь из виду, просто потому, что не желал после потерять из виду весь остальной мир. – Я бы с радостью к тебе не подходил, но тут такое дело, - парень жестом указал в сторону Альвэри. – Она немного не у дел.
Для окружающих его речь могла показаться странной, но это его нисколько не волновало, не с ними же он общается. Его больше заботило, чтобы веримар подпустил парня к себе, а для того и болтал. Гейл помнил, что эта порода считалась очень преданной своему хозяину и надеялся на то, что раз уж хозяйка в беде, то Рейа как-нибудь уж стерпит таррэ. Он сделал шаг, а затем еще один, ничего страшного не случилось, лошадь продолжала рычать, но уже не так грозно, скорее для профилактики, чтобы никто не расслаблялся. Осмелев Гейл подошел к Рейе и принялся расстёгивать ремни, затем стянул седло и опустил его на землю.
- Ну вот и чудненько, - решил парень, отходя от Рейии. – Аль, наверное, надо чем-то накрыть или одеть. Вон ее накидка, а там у камней что-то лежит. И самостоятельно я не смогу ее и держать и на лошади крепить. Так что готов помогать, если и мне помогут.

Отредактировано Эбигейл (2016-07-20 10:59:41)

+3

64

23 число Благоухающей Магнолии.
1647 год от подписания Мирного договора.
Утро.

Остаток ночи Бэй провел, как и Левифрон, не смыкая глаз. Делал он это ни только из-за алхимика, от которого можно было ожидать непонятно чего, но и просто потому что после пережитых потрясений и новостей сон идти упорно не желал. Почему не ложился шадос оставалось только гадать, однако были ли у него на то свои собственные причины или же в нем говорила ответственность за только что прооперированную лоддроу, кою он с периодичностью осматривал и прислушивался, бодрствование знакомого шло на руку. Сами-то они с Гейлом лекарями были еще теми, чтобы в ночной темноте при случае распознать ухудшение самочувствия Аль, а так хотя бы теплилась надежда на более опытного и знающего.
Незадолго до того, как Леви скомандовал о весьма раннем подъеме, мужчина успел относительно привести себя в порядок, смыв грязь с рук и лица и устроив себе перекус. Кусок в глотку лез с трудом, но долго держать организм на одних фруктах тоже плохо получалось. Рассчитывать на то, что после слов «ждать дольше нельзя» еще кому-то доведется позавтракать, не приходилось, поэтому первым же делом после подъема Эйнохэил затушил костер. За всю эту долгую ночь компания так и не была обнаружена, что никоем образом ни огорчало, но было немного подозрительным. Неужто они смогли настолько глубоко забраться в лес, что ни одной ищейке и в голову не пришло обыскивать этот закуток, хотя парочка простого люда смогла-таки наткнуться на «убежище»? С этим вопросом, на время вытиснившим все остальные мысли, иштэ и воззрился на Левифрона.
- Предлагаю расседлать кобылу и уложить Альвэри прямо на голую спину. Лука седла только разорвет швы, а так с ней ничего страшного не случится /…/ Подложим одеяло под живот, перевяжем веревкой, чтобы не упала, кобылу кто-то из вас поведет под уздцы. До цивилизации дотянем.
«Ага, знать бы еще в какой стороне эта самая цивилизация». Эта мысль шла сразу за волнующим все больше вопросом касательно их шансов и дальше остаться незамеченными. Вряд ли ведь поиски повешенного и его похитителя были окончены спустя одну ночь и все, кто принимал в них участие разошлись по домам.
- Только я вам в этом не помощник. Думаю, кобыла меня сожрет, если я к ней близко подойду.
Проклятый молча перевел взгляд на кобылу. «А нас, думаешь, она копытом по голове погладит?». Пока мужчины разбирались с одеждой, после чего таррэ и вовсе предпочел компанию варимара, пытаясь уговорить лошадь на жест широкой воли и щедрости подпустить к себе кого-либо, кроме ледышки, Бэйнар подошел к Аль, присаживаясь возле на одно колено. «Дела и впрямь паршивы». Он недовольно свел брови, оглядывая девушку. Какие бы чувства и эмоции в эту самую минуту не питал к ней иштэ, а смотреть на ее состояние, которое было далеко от нормального, все же было не по себе и это мягко сказано. Ко всему прочему ледышка начинала бредить, хотя и отдельные фразы или же просто слова разобрать давалось с большим трудом. Да и все они, казалось бы, были не связаны меж собой, выдавая лишь недомогание организма. Эйнохэил аккуратно провел пальцами по лбу лоддроу, убирая с бледного лица влажные налипшие пряди. Примириться с мыслью о том, что Альвэри оказалось глубоко по боку на их общего ребенка он никак не мог, однако где-то глубоко в сердце еще теплилась хрупкая и крохотная надежда на то, что и сама она до последнего пребывала в неведении о своем положении.
- Ну вот и чудненько. Аль, наверное, надо чем-то накрыть или одеть. Вон ее накидка, а там у камней что-то лежит…
Проклятый поднялся, одарив вниманием отошедшего от Рейи Гейла и отмечая про себя успех «переговоров» рыжеволосого с кобылой. Как и было сказано Левифроном, мужчина прошествовал к плащам, что ненужной грудой провалялись всю ночь у валунов, и как следует отряхнув их, всучил в руки таррэ на подходе обратно. Накидку ледышки он тоже подхватил, перекинув ту через плечо и вновь оказавшись около Аль. С помощью и наказами лечащего врача-экстримала девушка была максимально аккуратно уложена на варимара, под живот ей легли все те же подобранные плащи, сама она привязана к животине, как то и требовалось, а сверху укрыта собственной накидкой.
Выглядела лоддроу совсем уж неважнецки, а потому стоило поторапливаться начинать выдвигаться куда угодно, лишь бы на месте не стоять. В один из последних моментов Бэй вспомнил про карту, недавно купленную и не совсем обычную. Луч надежды, что он сподобился прихватить ее с собой, проблеском мелькнул в голове.
- Ну, я смотрю ты с ней общий язык как-то нашел, - обратился иштэ к Гейлу, явно намекая на кобылу - Тебе и уговаривать ее на свою компанию рядом. Честно, не думаю, что она меня переварит. Впрочем, как и я ее, - мужчина ободряюще хлопнул парня по плечу, - А я пока что другим займусь.
Не медля боле, он отошел от Рейи и Гейла, устремившись к своей сумке, что оставалась лежать возле дерева. Перерыв все содержимое, Эйнохэил таки вытащил небольшой тубус, в котором покоилась карта «Сэмита». Он хорошо помнил, что схватиться за нее голыми руками он не мог, а перчаток с собой как-то не находилось. В итоге выудил проклятый клочок бумаги, обмотав руку в собственную кофту. На мгновение от своего занятия мужчину отвлекла какая-то возня неподалеку, а взор тут же выхватил массивное животное, топчущееся рядом с поляной, стоило лишь голову поднять.
- Это что еще у нас здесь такое? - Тихо выдал Бэй, наблюдая за второй лошадью, появившейся Тейар ее знает откуда.
Сознание тут же кольнула мысля, что конь или кобыла ни по прихоти своей в чащобу леса забрел(а), а сейчас смирно так себе стояла и глазела на непутевую четверку. «Если есть конь, значит должен быть и наездник».
- Надо бы убираться отсюда, - подметил и без того очевидную вещь мужчина.
На этот раз он произнес предложение более отчетливо, дабы донести его до всех остальных. Свободной рукой Эйнохэил подцепил небольшой камень, метнув его в сторону цэдафа, чтобы припугнуть. Однако кроме недовольного фырканья и отступа животного на шаг ничего не добился. Недовольно цокнув языком, проклятый вернулся к карте, на которую стоило нанести хотя бы одну метку, дабы узнать их местонахождение. И для такого почетного дела Бэйнар избрал алхимика. Одним выстрелом двух зайцев, как говорилось. Отыскав остатки обгоревшей рубахи Леви, иштэ нашел и подходящий кусочек одежды, вот-вот готовый рассыпаться на подпаленные нитки. Часть их Бэй стряс на карту, свернув ее и запихав обратно в тубус, вторую часть растер между пальцами, высыпав к карте.
- Ты не подумай, - произнес мужчина, адресуя сказанное Леви, - Я и сам «породой» не вышел, чтобы морду от шадосов и им подобных воротить. Просто хочу быть уверен, что больше никаких фокусов с плащами не выкинешь, а если и выкинешь, то, - он слегка потряс в руке тубус, - хотя бы буду знать, в какую сторону драпу дашь. Да и узнать бы, где мы. А пока что моим предложением станет выдвигаться куда угодно, лишь бы здесь не торчать. Тем более, что сторонних зрителей у нас как-то поприбавилось, - иштэ указал рукой на цэдафа.
«И хорошо, если ими останутся только звери».
Ну а что касательно слов знакомому, то было правдой. Бэйнара мало волновало, кем теперь являлся Левифрон, если угрозы это никому из компании не несло, а вот именно с этим у них возникли некие проблемы. Оказаться же на земле задушенным собственными трусами среди глухого леса где-то в горах так же сильно не хотелось, как и оставаться на этой Тейаровой поляне.

Отредактировано Бэй (2016-07-21 18:24:01)

+3

65

23 число Благоухающей Магнолии.
1647 год от подписания Мирного договора.
Утро.

Благодатное беспамятство было тем спасением, кое требовало не только измученное тело, но и сознание. Альвэри без сопротивления нырнула во тьму без сновидений, какое-то время «покачиваясь» на невидимых волнах и просто «плывя» по течению, что уносило, казалось, все тяготы прошедшего дня прочь. Ушли боль, усталость, разбитость и все эмоции, что сопровождали все это. Не осталось ничего, просто пустота, такая внезапно желанная.
Сколь долго это все продолжалось, она не смогла бы сказать впоследствии, но определенно хотелось, чтобы подольше. Однако в ее случае, видимо, еще не все было закончено. В какой-то момент в ее умиротворенное сознание ворвался жар. Ощущение было таким, словно кто-то вогнал кусок раскаленного металла ей в спину. Опаляющая волна прошла по телу, заставляя каждую мышцу напряженно сжаться. Хуже всего было то, что ей не удавалось сбросить сие ощущение, как бы она не пыталась. Все, чего удалось добиться так это то, что в один миг мгла вокруг рассеялась и девушка стремительно куда-то провалилась. Но даже это все не избавило от обжигающего ощущения на коже.

http://s2.uploads.ru/yKNX2.png

«Она открыла глаза, оглянувшись. Местность казалась до боли знакомой. Покрытая снегом равнина без единого присутствия кого-либо живого, лишь несколько деревьев виднелись вдали, одиноко кивая кронами. Место, о котором она давно забыла и перестала наведываться. Стена мира, некогда рухнувшего к ногам того, кто имел наглость пробить в стене изо льда небольшую трещину. Она поднялась, обняв себя руками и потирая плечи. На теле отсутствовала одежда, полностью, но холода не чувствовалось, наоборот… Казалось, что каждая клеточка ее тела охвачена огнем. Она беззвучно простонала, каким-то образом осознавая, что поделать с этим ничего не сможет. Своеобразная безысходность придавала сил, взывая к упрямству.
Почему-то подумалось, что только бегом она облегчит свою участь и она побежала. Со всех сил, как могла, надеясь, что ледяной ветер остудит кожу, что все сильнее полыхала от невидимого пожара. В какие-то моменты появлялось ощущение, что жар отступает, но они были слишком крохотны во временном промежутке, чтобы можно было хотя бы перевести дух. Сколько она могла так продержаться – было неведомо. В этом мире, далеком от реальности, все было не так и воспринималось по-иному. Она споткнулась, рухнув на колени и почти физически ощутив боль от ссадин в руках. Прикрыв глаза и пытаясь справиться с дыханием, тряхнула головой. Это все было бесполезно… Подобная мысль все чаще касалась воспаленного сознания, забирая остатки сил.  Все чувства, что некогда улеглись, уступив место умиротворенному «ничто», вновь дали о себе знать с новой силой. Только сейчас все это переживалось не наяву, а в какой-то странной, пусть и до боли знакомой, реальности.
Она тряхнула головой, открывая веки и попытавшись подняться. Однако в тот же момент земля словно ушла из-под ног и она начала падать. От неожиданности не успела ни должно среагировать, ни попытаться за что-либо уцепиться. Беззвучный крик так и застыл на губах коркой льда. Ее снова поглотила тьма. Когда же вновь удалось разлепить веки, оказалось, что находится уже не среди заснеженной равнины или, чего хуже, в ущелье, в кое провалилась, а в помещении. Знакомые стены, знакомая обстановка и тейаровски жарко. Она смахнула со лба пот, что, казалось, ручьями стекал по телу, и села. Оглянувшись, в одночасье забыла о донимающей жаре. Сердце гулко забилось в груди, по спине пробежал неприятный холодок. То была комната матери. Давно почившей, никогда не умершей для памяти родных. В камине горел огонь. Да чего уж там, там полыхал целый костер – столь непривычно для их дома. Она нахмурилась, поднявшись на непослушных ногах и сделав несколько шагов по комнате. Близко, слишком близко к камину стояло высокое кресло, на подлокотнике бледнела тонкая рука с тонкими пальцами, на одном из которых поблескивало фамильное кольцо. Она почувствовала, как воздух разом вышел из сжатых легких, а в горле застрял комок. По щекам побежало что-то теплое, но по сравнению с жаром от полыхающей кожи это было ничто, засим и осталось незамеченным. Она медленно приближалась с гулко колотящимся сердцем, не веря собственным глазам, но так надеясь…
- Мам? – голос в тишине комнаты раздался оглушительно громко, несмотря, что она едва могла говорить от сухости в горле. Тонкие пальцы сжали подлокотник кресла, заставив сердце замереть на угрожающе длительный отрезок времени, после пуститься в бешеную скачку вновь. – Мам, зачем так много огня? – она не то хотела сказать, но слова сами слетали с уст. – Так жарко, как в Изнанке…дышать невозможно. Почему ты молчишь? – голос надорвался, фигура в кресле качнулась. – Так близко возле огня и сгореть не долго…
Она очутилась за высокой спинкой, не рискуя очутиться перед глазами той, которую давно похоронила. Не рискуя стать ближе к огню, дыхание которого и так опаляло немилосердно. Протянула руку, желая коснуться бледной руки, покоившейся в спокойствии на подлокотнике.
- Мам, скажи мне… - она не договорила, коснувшись женской руки и лицезрев, как та буквально распадается на глазах, растворяясь в языках пламени, что внезапно полыхнуло из камина, захватывая все вокруг со смертельной скоростью.
В груди ответно запекло, словно самое средоточие сего огня вырывалось из ее тела, пожирая изнутри. Она выгнулась и крик, в коем можно было расслышать имя матери, сорвался с ее губ ровно в тот момент, как ее саму охватило пламя…»

http://s2.uploads.ru/yKNX2.png

Не просыпаясь, девушка выгнулась, вскрикнув и едва разборчиво заговорив, словно пытаясь до кого-то «достучаться». До того, кого в сей момент видела только она. Голос срывался, в нем путались нотки требовательности, вопроса, просьбы, скорби, страдания. Тело била дрожь. Если бы в тот момент не была привязана, то не усидела бы на месте уж наверняка, пребывая в своем мире, полном призраков прошлого и убегая от них безуспешно. Однако, не имея ни сил, ни возможности, Фенрил, все так же не приходя в сознание, продолжала бормотать несвязные речи, извиваясь на теле животного в меру свободного пространства. Варимар, позволивший себя расседлать, провести все манипуляции да приготовления к отъезду, поднялся со своей ношей. Лошади не нравилось то, как себя ведет хозяйка, и Рейа заметно нервничала.

Отредактировано Альвэри (2016-07-21 20:39:56)

+3

66

Последнее, чего Левифрон ожидал, - милости от своих вынужденных спутников. За ночь произошло слишком много всего, и это все перевернуло с ног на голову все их былые отношения, вывернув их наизнанку и извратив до чудовищного состояния. И дело даже было не столько в том, что Герхен стал шадосом, мерзким и поганым порождением Тейара, коих нужно при убивать без предупреждения. Загвоздка оказалась в том, что среди них святых в принципе не было. Пока работали вместе, никого сей факт особо не смущал. Едва только прошла трещина, рухнул единый посыл, заставлявший их двигаться вперед в тесной связке, как полезла вся дрянь, что сидела в каждом. И не спрячешь, не заткнешь под ковер, ибо не незнакомцы уже перед тобой. Так и вышло, что единство обернулось изоляцией, принципом «каждый сам за себя». Кто бы мог подумать, что в такой враждебной обстановке найдется душа, протянувшая запасную рубашку алхимику, который послужил спусковым крючком всему этому бардаку. А следом за рубашкой всунувшая в руки еще и плащ.
- Спасибо, - отозвался на поступок Филин, не скрывая в своем голосе удивления. Еще ночью рыжий хотел сжечь его дотла, ибо едва ли в шадосе осталось нечто человеческое, а уж тем более хотя бы отголосок прежней жизни. С учетом того, что до приключения со спасением повешенных он Левифрона не знал, он должен был быть последним в очереди желающих проявить доброту. Как ни странно, оказался первым.
После ночи, проведенной в аскетических условиях с оголенным торсом вдалеке от костра, даже тонкая рубашка казалась прекрасной защитой от рассветной промозглость, а плащ и вовсе откровенно грел, хотя его материал был далеко не лучшего качества, что прекрасно ощущалось на ощупь. Филин изрядно промерз, до такой степени, что уже перестал это ощущать, и совершенно не удивился бы, свались к вечеру с какой-нибудь пакостной простудой. Здоровьем он никогда не блистал, вряд ли смерть что-то в этом плане поменяла.
«Сначала нужно довести их до людей, а потом уже думать о том, что мне холодно. Нельзя свалиться вслед за Альвэри. Меня никто не потянет, как тянут ее».
Усталость, холод – все это влияло на алхимика. Но куда сильнее бил по нервам и шаткому спокойствию голод. Поначалу мужчине казалось, что это стонет в спазмах желудок. Последнюю трапезу Герхену принесли вечером накануне казни, с утра не бросили и корки хлеба. Стало быть, без еды его тело существовало уже больше полутора суток, что, в общем-то, не было для него рекордом, но усугублялось на фоне возрождения и стресса. Голод был сильным. Об этом ощущении Филин думал с того момента, как небо начало сереть, знаменуя скорый рассвет, и до самого подъема солнца, и что-то не давало ему покоя. Он хотел есть, да, но что-то выбивалось из привычной картины рядовых требований организмом пищи, с которым шадос встречался по нескольку раз на дню в течение двадцати семи лет. Ему казалось, что сводит не только желудок, но и… душу?
Да, то место, которому обычно приписывают месторасположение души, было голодно не меньше желудка. Только этот голод больше походил на изжогу, ибо был столь же отвратительным, тягучим и мучительным.
«Все в порядке, мне просто кажется. Я воскрес меньше суток назад, едва ли во мне так быстро проснется тяга перебить все живое и сожрать все души на своем пути. Ну или что там в шадосах просыпается. Мы дойдем до цивилизации, попросим убежища, добудем еды, сытно пообедаем. После этого голод обязательно уляжется», - успокаивал себя Левифрон, глядя на то, как рыжий пытается найти общий язык с кобылой. Шадосу как будто бы стало холоднее, хотя температура воздуха обещала идти только вверх, и страх был тому причиной. И пусть страх был надуманный, нашептанный незримым влиянием паразита, о котором Филин пока не знал, но руки покрывались гусиной кожей совсем по-настоящему, что в итоге заставило Герхена запахнуться в плащ плотнее.
Отвлеченный своими ощущениями, мужчина и не замечал вовсе, что Клейм не сводит с него глаз. Не было никаких признаков агрессии или беспокойства, но пес все чувствовал и понимал. И хотел быть первым, кто заметит признаки нового помутнения рассудка хозяина. Если оно случится, разумеется.
- …Самостоятельно я не смогу ее и держать и на лошади крепить. Так что готов помогать, если и мне помогут, - в итоге привлек к себе внимание рыжий, уже недвусмысленно намекая, что негоже всю работу на него сваливать, а самим в сторонке стоять да созерцать его мытарства. Герхен не собирался даже подходить к кобыле, которая слишком чуяла его темное нутро, но то и не требовалось, Бэй первым смекнул, что иных вариантов нет.
Вместе они погрузили девушку на варимара, Филину оставалось только неуловимо помогать им со стороны, не позволяя лоддроу скатиться на землю по крутому боку лошади, пока ее привязывали и укутывали. Когда все уже было готово для отправления в путь, иштэ внезапно подорвался заканчивать какие-то другие дела, бегая по поляне. Рыжий остался с кобылой один.
- Я пригляжу издалека, чтобы Альвэри не упала, а ты веди лошадь и смотри, чтобы она не чудила. Резкие движения нужно свести к минимуму, а эта стерва и не такое может, уже вон едва ли не землю роет.
Кобыла поняла и раздраженно хлестнула по ляжке хвостом. 
Бэй к тому моменту успел пособирать свой скарб и, к вящему сожалению Герхена, обнаружить цэдафа, который по-прежнему недвижимой статуей стоял среди деревьев, почти не выделяясь из ландшафта. И мало того, что проклятый его заметил, так он еще и оповестил всех, и камнем в коня швырнул. Бэю повезло, что конкретно этот цэдаф был спокойным, не в пример своим сородичам, ибо Левифрона буйной и шибко строптивой лошадке доверять было страшно. Будь на месте Грифа классический пример из мернотовского табуна, бросок камня послужил бы сигналом к тому, что мужчина – объект враждебный, его лучше затоптать и перекусить ему шею мощными клыками. Этот же конь только отступил на шаг назад и совсем потерялся в тени.
- Оставь его в покое, - раздраженно проговорил Герхен. – Ты и в волкодака будешь камнями кидаться? Это тебе не городская шпана, которую можно напугать. Либо доставай меч и делай дело, либо не трогай, пока не трогают тебя.
Иштэ и правда оставил цэдафа в покое, вернувшись к своим делам, пусть и демонстрируя явное недовольство новоявленным шпионом. Герхен еще бросал взгляды на лес, но серого пятна уже не видел. Знал только, что конь никуда не делся. Бэй же тем временем достал из футляра карту, зачем-то насыпал на нее паленой ткани, в коей смутно угадывалась рубашка Левифрона, вновь свернул в трубочку и вернул в тубус, приправив остатками нитей сверху. Герхен созерцал все это с нескрываемым скепсисом. Подобного артефакта он никогда не видел, а посему манипуляции проклятого выглядели как попытка показать фокус. Мол, гляди, вот то тряпье, которое я сжег прямо на тебе, отобрав последнюю одежку, сейчас я потрясу этот футляр, открою – и оттуда явится новая рубашка, вся вышитая и отделанная. Алхимик стоял и ждал, пока фокус драматично провалится. Но вместо того, чтобы попытаться достать из тубуса рубашку, Бэй заговорил.
- Ты не подумай, я и сам «породой» не вышел, чтобы морду от шадосов и им подобных воротить. Просто хочу быть уверен, что больше никаких фокусов с плащами не выкинешь, а если и выкинешь, то хотя бы буду знать, в какую сторону драпу дашь. Да и узнать бы, где мы. А пока что моим предложением станет выдвигаться куда угодно, лишь бы здесь не торчать. Тем более, что сторонних зрителей у нас как-то поприбавилось.
«Карта… Рубашка, которая была на мне несколько дней… Неужели эта штука меня теперь найдет из-за пары обгоревших ниток?».
Эта мысль вызвала странный, но довольно ожидаемый эффект – Левифрону не понравилось то, что происходит. Его такая фамильярность откровенно разозлила. Рыжий припорошил Филину глаза, бросил к ногам огрызок надежды, который позволил думать, что все могло быть куда хуже. Теперь же ему вновь указали на положенное место. Спасли, чтобы загнать в угол и не оставить возможности сопротивляться или хотя бы сбежать, спасая свою шкуру.
- Может, хочешь нацепить мне на шею ошейник с поводком? Можешь одолжить у Клейма, он ведь культурный пес, на хозяев не бросается. Не чета мне, - прошипел сквозь зубы Герхен, очень нехорошо посмотрев на Бэя, после чего стремительно двинулся обратно к рыжему и погруженной Альвэри.
- Пошли, - только и бросил он, обходя шарахнувшуюся кобылу стороной и первым ступая на невидимый путь через степи и поля. Алхимик не обернулся проверить, идут ли спутники, никуда бы они не делись, а ему вдруг снова стала нужна дистанция, и чем больше, тем лучше. Верный Клейм бодро рысил по левую руку от него, и волкодав был единственным существом, чей вид сейчас не вызывал раздражения. Только вот как бы далеко Филин ни отходил, чувство удушья, навеянное словами Бэя, не уходило. Оно грызло почти так же упорно, как и голод. Алхимик провел по шее, чтобы убедить разум, что никакой удавки нет, есть только застежка плаща, но пальцы неожиданно наткнулись на что-то еще. Медальон. Цепочка от серебряного грифона, которого мужчина еще ночью перебросил за спину, чтобы не мешался. Она вписал в шею, как змея. И это разозлило еще больше. Медальон был последним, с чем Левифрон готов был попрощаться, но выбора у него не оставалось. Петля виселицы навсегда оставила свой след.
Выбросить грифона алхимик так и не смог, только снял и сунул в карман. Но и этого уже было слишком много.

http://s1.uploads.ru/i/EgrZt.png [Вся компания в северо-западные земли, деревня «Кривой Рог» ]

+3


Вы здесь » За гранью реальности » Крепость Мернота » Окрестности [за пределами крепости]