За гранью реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За гранью реальности » Флешбек » Никто, кроме тебя...


Никто, кроме тебя...

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://s7.uploads.ru/t/N90EV.jpg

[mymp3]http://my-files.ru/Save/kogj08/bring_me_the_horizon_-_deathbeds_(zaycev.net).mp3|Deathbeds[/mymp3]

1. Участники: Морнэмир и Альвэри Фенрил

http://s6.uploads.ru/t/UvV5O.png

http://sf.uploads.ru/t/z3Ukq.png


2. Время действия: Месяц Тихого Снега-Месяц Ледяных Ветров 1570 год; а также - примерно то же время, но 20 лет спустя.
3. Место действия: Мандран и его окрестности. Дом семейства Фенрил.
4. Описание ситуации: Смерть матери стала слишком сильным ударом для той, чье сердце и душа  еще не были готовы к жестоким превратностям судьбы. На тот момент казалось, что мир просто рассыпался на мелкие кусочки и никогда более не собрать их в одно целое. Да и не позволяла она это сделать, прячась со своим горем по самым темным углам и не впуская туда ни одного луча света. Мог ли кто-то предугадать, что тот, чьи усилия едва ли не волшебным образом пробьют брешь в этот заледенелом коконе, сам "падет" от "руки" насмешливой судьбы?
5. Дополнительно: ничего необычного. В Мандаране царит привычная атмосфера.
Образ персонажа, в целом, как на картинке в теме, только волосы острижены. Возможны изменения в одежде в процессе отыгрыша событий.

Отредактировано Альвэри (2017-08-27 18:56:04)

+1

2

15 число Тихого Снега.
1570 год от подписания Мирного Договора.
Позднее утро - день

Утро выдалось не только холодным, но и пасмурным. Временами пускался снег, застилая взоры и забываясь за шиворот. Тучи тяжелым покрывалом затянули небо, ясно давая понять, что не собираются исчезать в ближайшее время. Казалось в сей день сама природа высказывала свою скорбь, глядя на процессию, что тянулась одной из улиц по направлению к отдаленному и пустынному месту, усеянному каменными или ледяными статуями и иже с ними. Когда вся вереница добралась до искомого места, небо разразилась густым снегопадом, заставляя браниться тех, кто с должным рвением приготовил место вечного покоя.
Альвэри куталась в легкую накидку, не столько от внешнего холода и скрываясь от непогоды, сколько донимал холод внутренний. Девушка хранила молчание все утро, когда шли приготовления и по дому, словно призрачные тени сновали какие-то люди. Точно так же, в отрешенном молчании она покинула отчий дом, когда пришло время провести в последний путь ту, что дала ей жизнь, но не успела увидеть, как она ею распорядиться. Пустым и безразличным взглядом провожая знакомые места, не обращая внимание на знакомые лица и их слова, полные сочувствия, от которых хотелось не только отмахнуться, но и просто крикнуть каждому в лицо сколь они все циничны...Казалось, лоддроу была глуха и слепа, не слыша никого и не реагируя ни на что, только лишь на касание, кое вызывало в ней еще хоть какие-то эмоции и говорило, что рассудок еще не полностью отрешился от сего мира, уйдя в себя.
Аль буквально очнулась только у самой могилы, взглянув на ее чернеющий зев и содрогнувшись всем телом. Девушка стояла поодаль всех присутствующих, все так же молча, казалось, беспристрастно наблюдая за всем процессом погребения. Ни одна эмоция не исказила ее лица, словно высеченного из самого льда. Ни одна слеза не сбежала, застывая на щеках и не успевая упасть оземь. Все слова уже сказаны, слезы выплаканы, оставив по себе лишь пустоту - всепоглощающую и разрушающую. Мысли проносились одна мрачнее другой, пока этот, вчера еще , ребенок смотрел, как одно из горячо любимых ею созданий находить свой покой под слоем вековых льдов. Девушка, внешне холодная и безразличная ко всему, ежесекундно страдала от собственного губительного "самоедства", разъедавшего ее изнутри, словно кислота. Никто не смог дать ответ и она его не могла найти, что ввергало в такое отчаяние, которое стерпеть было невозможно.
Статный мужчина, что стоял напротив в толпе почтивших их в своем горе, с неподдельным беспокойством и печалью смотрел на дочь, но сделать ничего не мог. Впервые он столкнулся с такой стеной ледяного отчуждения, с коей так и не смог совладать. Впрочем, возможно, тому виной и его собственное внутреннее состояние, ведь сейчас он навек прощался с любимой женщиной, светлый образ которой хотелось сохранить до конца своих дней. Он потерял ее, но старался справиться с переполняющим сердце горем. Во имя памяти почившей он не мог потерять и плод их любви, не имел права, но время неумолимо действовало против него, а рана мешала сбросить с плеч тягостный груз. Лавендилл глубоко вздохнула, стараясь не поддаваться мыслям о неизбежности и перевел взгляд на место последнего покоя его суженной, которое во все том же скорбном молчании начали присыпать, выравнивая слой за слоем.
Альвэри изо всех сил держалась, дабы не сорваться с места и наброситься на тех, кому выпала честь навек закрыть ее мать от всего мира и от глаз близких в частности. Сдерживалась от обвинений в сторону присутствующих, указывая на их цинизм, явный иль надуманный не имело значения. Она с ожесточением, до боли в пальцах вцепилась в накидку, взгляд застлал туман. А снег все шел, приглушая не только перешептывания тех, кто почтил умершую своим присутствием в этот день, но и шаги всех, кто мог приблизиться...

+2

3

Свинцово-серый день, казалось, был соткан из бессмысленной и бесцветной пустоты. Пустота наполняла этот город, весь этот мир; она сыпалась с пустых и холодных небес хлопьями снежного пепла, безгранично далекого от милой сердцу стихии; она тихим водоворотом стекалась по улицам к городскому кладбищу; она безвольно плескалась в сердцах, тщетно старавшихся заполнить ее не менее пустыми и банальными словами. Но слова были бессильны: они растворялись в пустоте, принимали ее в себя и становились ею. Все было ею в этот день.

...Он шел сквозь эти холодные волны, подобно кораблю-призраку - безмолвный, холодный, пустой. Опоздавший, затерявшийся, дрейфующий в сером море - туда, где еще совсем недавно горели огни далекого маяка и ждала родная гавань, а ныне остались лишь уже никого не ждущие мертвые руины. Так бывает, когда слишком отчаянно летишь за мечтой и не замечаешь, как начинаешь обгонять само время - а после, вернувшись с победой, слишком поздно осознаешь, чего лишил сам себя.
Закутавшаяся в скорбь толпа в этот миг была для бесконечно чуждой - несмотря на общее горе. Впрочем - не так.
Благодаря ему.
Он не искал оправданий для себя - но при взгляде на них оправдания находились сами собой. Легко винить себя за то, что был далеко. Но они-то были рядом. И не сберегли. И даже сообщили о том, что случилось, когда было слишком поздно. Как не обвинить? Ведь если ты бессилен - то и против своей воли найдешь виноватых. Вот и сегодня, в первый день после нескольких лет разлуки, Морнэмир Фенрил не видел в толпе никого, с кем хотел бы встречаться даже взглядом.

Он шел мимо них, не поднимая глаз и не останавливаясь. Их взгляды мгновения скользили по его фигуре, затянутой в строгий форменный китель офицера королевского флота - и уходили прочь, словно извиняясь. Морнэмиру было все равно. Он платил им взаимностью, не приближаясь ни к отцу, ни к братьям, ни к кому из десятков родных и знакомых разной степени отдаленности. И к могиле - тоже. Гнетущие мысли вымывали из разума все, что было кроме них, оставляя столь близкую пустоту.
Ее больше нет. И все. Все остальное неважно.
Снег под ногами - серый, тусклый. Такой же, как и весь этот день, и прощальные слова-банальности неспособны ничего исправить. Фенрил все-таки идет вперед, вежливо отодвигая мешающих пройти - последний раз взглянуть на мать, навсегда покинувшую этот мир. Без зла или упрека к тем, что не смогли уберечь.
На мгновение взгляд ледяного эльфа теплеет - совсем рядом, среди безликой толпы, он видит одну из тех, чья судьба ему не безразлична. С маленькой Аль, в отличии от братьев и даже отца, Морнэмир не конфликтовал никогда. И сейчас не мог винить в произошедшем. Вечный комплекс старшего брата - а может, ощущение безграничной грусти и пустоты, сегодня так похожее с его собственным.

- А ведь я почти не знал ее. Все эти годы... Как она живет. О чем думает. Я учился. Служил. Мечтал о море. Воплощал мечту в жизнь. С каждым днем для нее оставалось все меньше и меньше места.. - он стоял почти вплотную, чуть позади сестры. Все так же глядя куда-то вперед. И обращался - не то к ней, не то просто размышлял вслух. - И только сейчас, когда ее не стало, начинаешь осознавать, кого потерял...

+2

4

"Гробовщики" монотонно, безэмоционально делали свою работу. С каждым новым слоем земляного и снежного кома, отделяющими мир почивших от мира здравствующих, казалось, умирала и она сама, холодея изнутри все больше, уже не имея возможности согреться в накидке, в кою тщетно куталась. Уже не ребенок, но еще и не настолько состоявшаяся личность, чтобы понять и принять бескомпромиссно, как данность, всю ту неизбежность бытия, что окружала всех и каждого. И мысли все так же не дают покоя, бередя рану, что была нанесена жестокой судьбой.
Девушка прикрыла глаза, подняв лицо на встречу падающим снежинкам, что тут же таяли на бледной коже, покрывая ее жемчугом из прозрачных капель. Легче не становилось, даже наоборот. Взгляд вновь вернулся к толпе поодаль. Кто все эти скорбящие? Она не знала и доброй половины этих лиц, что в притворной, по ее мнению в тот момент, печали смотрели на то, как ее мать навеки предают забытью. Зачем они сюда явились? Зачем этот цинизм в такой день? А братья? Взгляд скользнул по профилям старшего и младшего из троих, что стояли по обе руки от отца в молчаливой поддержке и такой же печали, едва заметной тенью лежавшей на их лицах. Еще не успеет заняться следующий день, как они покинут общий дом, отдав скупую дань, словно и не было ничего. В душе закипал гнев, подстегнутый подобными мыслями, давя изнутри, не находя выхода.
Взгляд натолкнулся на отца. По его лицу нельзя было сказать наверняка, что он чувствовал в этот момент. Всегда так было на людях, даже в сей скорбный день. Альвэри поджала губы. Мог ли он предугадать и сделал ли достаточно для того, чтобы вырвать ее из смертельных объятий богини? Ей хотелось верить, но страдающее сердце, обливаясь кровью, не желало слышать туманных доводов рассудка. С одной стороны она понимала и готова была спрятаться у родителя на груди, разделив общую скорбь, но с другой...Аль отвернулась. Она не могла. В тот час, когда она сделала свой последний вздох, навсегда смежив веки, казалось, весь мир для юной лоддроу замер и затянулся вековым льдом. В нем было холодно, тихо, темно и...уютно. Девушка не хотела впускать туда никого, боясь того, что все те чувства невысказанной боли от утраты, вырвутся наружу и просто раздавят ее своим весом. Да и страх, прочно поселившийся в душе, оставил свою печать и на теле, заставляя сторониться самых близких, что еще не бросили попытки утешить сие неокрепшее в своей взрослости дитя. Но от этих попыток Альвэри с завидным упрямством отгораживалась, оправдываясь всеми мыслимыми и не мыслимыми доводами. "Лучше так...И никто не будет повинен, да и дела никому нет..."
Горечь мыслей, боль утраты любящего сердца, лихорадочность раненного сознания, искалеченная душа, гнет всех тех тяжких чувств, что обуревали ею эти дни - все это вкупе едва ли не валило с ног и она с трудом держалась от "падения". С каждой минутой становилось все тяжелее находиться здесь, молча страдая от горестных мыслей, не выраженных эмоций и безысходности. Но, видимо, Богам было забавно наблюдать мучения несчастного существа, которое само себя могло вогнать во что-то похуже холодной могилы. В тот момент, когда ее изнутри раздирали все те противоречивые чувства,  что травили как душу, так и сознание, последней каплей, коя переполнила чашу выдержки стали слова, произнесенные столь знакомым голосом. Заслышав их за спиной, Аль вздрогнула, вытянувшись, как струна. Девушка моргнула, почувствовав на щеках теплую влагу, что бесконтрольно, не спрашивая на то позволения, сбегала вниз по бледной коже лица. Она резко развернулась, узрев стоявшего почти рядом статного лоддроу. Смотрела и не видела, ибо взгляд застлали все те же слезы, хлынувшие в одночасье от пары его слов, в кои было вложено столько спрятанного смысла. Читалось ли в ее взоре нечто сродни упрека, обвинения? Еще одного, средь многих других, ядом травящих душу? Сказать было трудно, ибо Альвэри в ту же секунду сорвалась с места и побежала прочь.
Ветер хлестал по лицу, мешая снежинки со слезами, что продолжали бежать по щекам, словно последняя дань почившей матери и как свидетельство того, что ледяная личина, в кою девушка забралась, могла дать трещину. Она бежала прочь от этого места, что теперь будет хранить мертвое тепло ее родительницы; прочь от этих циничных, приторно-скорбящих взглядов; прочь от сочувствия, от коего становилось еще хуже. Глухие рыдания сдавливали грудь, но она изо всех сил сдерживалась. Ей было безразлично, что в миг ее неожиданного побега, как
минимум, один из присутствующих разрывался между "остаться" и "броситься следом". Ее сознание не смогло выдержать всего того, что скопилось за эти проклятые Тейаром дни, выстроившись в подобие карточного домика, и по милости чьих-то слов, оброненных вслух, рухнуло оземь, увлекая за собой и ее. Лоддроу сцепила зубы, резко качнув головой и разметая сверкающие капли соленной влаги по сторонам. Она споткнулась, едва не упав и лишь тогда на мгновение остановилась, чтобы перевести дух, найти дорогу, ведущую прочь с этого проклятого места и со злостью вытереть слезы, лишнее доказательство ее слабости, когда хотелось едва ли не всему миру доказать, что она сильная. Пусть одна, лишенная ласки самого любящего существа на всем белом свете...ей никто не нужен. Они все несут лишь погибель, тщетно пряча свой цинизм за масками показной скорби и участия. Одним Богам известно, к чему пришло бы еще ее израненное сознание в поисках оправдания подобного поворота судьбы или виновного в оном, если бы не все та же безраздельная горечь, рвущая сердце на части и, казалось, нескончаемым потоком бежавшая из глаз. Бросив попытки справиться со слезами, кутаясь в накидку, она брела, не особо разбирая дороги и более не стараясь сдержаться. Все-равно, как думалось, кроме снега с ветром, да молчаливых могил, мимо которых Альвэри шагала, никто не мог ни увидеть глубины ее, более не скрываемого, горя, ни проявить участие.

+2

5

А он продолжал стоять, глядя в ледяную пустоту. Недолго, совсем недолго – лишь столько, сколько нужно… кому? Явно не мертвым. Они ушли. Им все равно, что остается тем, кто остался.
Сегодня Морнэмир воочию увидел, как одна единственная смерть может поразить сразу несколько жизней. И если отец умел скрывать свои чувства от окружающих, то Аль…  Аль этого делать не умела.
Он и сам чувствовал глубокую и бесконечную тоску, захватывающую сердце и душу после того, как мама ушла – но не более. И это страшно – ведь он почти забыл…  Столько лет вне дома – он отдалился и забыл, растерял кровные узы, что крепче и ценнее всех сокровищ мира. Вот и сейчас, глядя на могилу самого близкого человека, капитан тщетно пытался вспомнить или сказать что-нибудь важное… и не мог. В отличии от сестренки, он почти ничего не ощущал, кроме уже названной грусти. 
Сама же Альвэри переносила случившееся гораздо тяжелей. Это было видно.
И Мор боялся признаться самому себе, как сильно беспокоился о ней. Проклятье, да это беспокойство, похоже, вышло далеко за рамки обычного – и могло ли называться беспокойством? Ему было больно смотреть на нее, больно чувствовать ее боль – и гораздо больнее понимать, что едва ли сможет чем-то помочь. Из него вообще был не лучший собеседник и утешитель, ведь распознавать, понимать других и по-настоящему сочувствовать –совершенно разные вещи…
Лоддроу стоял и смотрел сквозь завесу мелких снежинок, как удаляется кажущаяся такой маленькой фигурка, сгорбленная и поникнувшая под ударами немилосердной судьбы. Ему хотелось тотчас же вскочить и догнать ее, развернуть обратно… но капитан понимал, чем это все обернется. Тем же, что и несколько мгновений назад – бегством в страхе. А снег все падал и падал, серебристой завесой разделяя прошлое с будущим…
…Спустя несколько минут его уже не было на скорбном месте. Высокая фигура медленно шагала сквозь снег и ветер, бьющий в фиалковые глаза и развевающий волны белоснежных волос в подобие плаща или крыльев безмолвного Ванесы, прячущегося от любопытных взоров. В его мыслях был лишь покой и понимание, а широкие шаги раздавались почти неслышным хрустом. Шаг за шагом он двигался по следу, найти который было нетрудно, если знаешь, что искать. И кого.
– Я знаю, как тебе трудно. Лучше, чем кто-либо другой. – говорит он, подходя ближе. Сильные руки офицера осторожно ложатся на плечи девушки, мягко не давая отстраниться и убежать. – Это место вытягивает душу, но не вернет нам ее. Пойдем домой, Аль. Мама не хотела бы видеть тебя такой.

+2

6

Несмотря на разбушевавшуюся стихию, что, казалось, вторила ее душевному состоянию, Альвэри не спешила, будто желая превратиться в такой же сугроб, как встречавшиеся на ее пути. Весь груз переживаний разве что не сделал девушку согбенной словно старуха, продолжая давить на плечи, сдавливать горло, раздирать душу. Слезы высохли, а возможно просто замерзли, не успев сбежать вниз и раствориться в белоснежном ковре под ногами. В какой-то момент наступила звенящая тишина, до какой-то фантомной боли задребезжав в сознании. Юная лоддроу настолько измучила себя морально, что вскоре должна была переступить тот порог вселенского безразличия, когда обеспокоенные родственники докторов вызывают, или знахарей, или еще кого-нибудь… Скорее всего так бы и произошло с Аль, продолжавшей молчаливо тонуть в тоске и печали по милому сердцу, родному созданию, если бы все те же тяжкие думы не мешали душе полностью сгинуть в пучине безраздельного горя. Внезапно вспомнились слова какого-то автора, некогда прочитанные и внезапно всплывшие в памяти столь уместно:
«О! не оплакивайте их, они не страдают более. О! не оплакивайте их, ибо они не плачут более; ибо их сон глубок, хотя их изголовье холодно и твердо на старом кладбище…»
В груди вновь болезненно сжалось сердце, а глухие рыдания готовы были сорваться с плотно сжатых губ, однако этому не суждено было случиться, в сей момент.  Сквозь туман спутанных мыслей и тяжких душевных терзаний, что заполонили сознание и душу, снова пробился голос, заставивший все ее естество словно замереть в одночасье. Руки, что легли на несколько поникшие плечи, вызвали запоздалое отторжение, или, может, она настолько ослабла душевно, что не способна была на привычный ответ. Альвэри повела плечом, но столь слабая попытка не избавила ее от чуждых «объятий». Да и к тому же, слова, прозвучавшее вскоре, и вовсе заставили на время забыть о руках брата, что дополнительной тяжестью лежали на плечах.
Раненное сознание внезапно ощетинилось, черпая силы неизвестно где. Казалось, в тот момент тело девушки словно окаменело, пусть и шагала она послушно, словно безвольно, едва ли не в ногу со старшим братом. Взгляд, вперившихся куда-то вдаль, мог бы многое сказать этому светловолосому лоддроу, если бы он случайно склонился к ней, но увы. Пожалуй, голубые глаза были в сей момент самым живым доказательством того, что в этом юном существе еще кипят какие-то страсти. Но Аль молчала, продолжая «вариться» в море из терзаний уже несколько другого толка. Пока молчала, позволяя себя увести прочь от этого места вечного покоя усопших.
Говорил ли Морнэмир что-то еще по дороге домой, Аль не могла бы после сказать наверняка. В ушах стоял гул от эмоций, что в тот момент переживала девушка, старательно не давая вырваться оным наружу…пока не давая. Его руки одновременно обжигали, несмотря на ворох одежды на ней, и в то же время словно сдерживали любой эмоциональный порыв. Это путало мысли, что и без того находились в форменном беспорядке, и одновременно подпитывало растущую злость, подтачивающую своим ядом душу. Он ничего о ней не знал, находясь Тейар знает где все это время. Ему не было дела до ее беды, как и всем остальным. Даже сейчас они все сбежались лишь бы отдать дань, не более. Циники, что завтра и не вспомнят о случившемся, занявшись своими делами. Эгоисты, что заняты лишь собой и никогда не ощутят боль утраты. Никто из них не видел, как она страдала и что ей пришлось пережить в последние минуты, что тянулись словно часы. Никто из них не видел застывшую боль в фиалковых глазах... Таких же как и у него.
В какой-то момент Альвэри словно очнулась от оцепенения, фактически ступив на порог родного дома. Девушка резко развернулась, вперив взгляд в лицо брата, словно в поисках чего-то, только ей известного. Она не нашла там некоего отражения, что, возможно, жаждала узреть искалеченная душа, но и не увидела того притворства, кое приписала всем без исключения. Но тем не менее…
- Ты ничего не знаешь, ничего, - хрипло выдала, наконец, девушка, таки освободившись и быстрым шагом двинувшись прочь.
Распахнув дверь родного дома и не оборачиваясь, лоддроу шла по длинному коридору. Казалось, с каждым шагом ее душа все больше леденела, заворачиваясь в привычный кокон отчуждения. Эмоции, не найдя, все же, выхода, клубом ядовитых змей засели в груди, притихнув до любого удобного момента. Возможно, душевная опустошенность, а, может, злость, что никак не могла облачиться в слова, так и не дали в тот же момент выразить все, что хаосом проносилось в сознании. Ей нужно было что-то с этим сделать, чтобы вновь не рыдать повсеместно, как то было на кладбище. Ей нужно было освободиться, чтобы по достоинству вести себя с теми, кто делает вид, что опечален не меньше ее. Лжецы… Но не сегодня. Она слишком устала, вымоталась. Возможно, завтра…
Аль заперлась у себя в комнате до позднего вечера, не слушая и не слыша никого. Лишь когда стемнело и в доме, как ей показалось, наступила относительная тишина, девушка позволила себе на время стряхнуть тяжесть дум и выбраться из своего «убежища», искренне надеясь, что все домочадцы либо спят, либо покинули отчий дом с «чистой» совестью. От последней мысли девушка скривилась. В душе вновь закипела злость, кою с трудом удалось подавить. Кутаясь в легкий халат, словно в доме гулял сквозняк, Альвэри спустилась в гостиную. Сегодня топили камин, вестимо уже по привычке для той, что более никогда не переступит порог этого дома, и в оном еще тлели красные угольки. Подойдя к одному из кресел, что находилось в относительной близости от огня, не особо оглядываясь по сторонам, будучи уверенной в своем одиночестве в сей момент, лоддроу провела ладонью по мягкой обивке. Возможно, она хотела ощутить еще то призрачное тепло, что хранил предмет мебели, но нет... Глубокий вздох вырвался из горла, сдавленно и с легким всхлипом, но Аль сдержалась. Она забралась в кресло, подобрав ноги и вперив взгляд в тлеющие угольки поленьев. Сознание так устало за день от всего пережитого и передуманного, что его в кои-то веки перестало тревожить все, абсолютно все.

+2

7

А Морнэмир и не говорил ничего весь путь до дома. Понимал прекрасно, что любое слово будет лишним. Нет, не так – любое слово спровоцирует нервный срыв и загонит сестренку еще глубже в созданную ей самой темницу. Он видел подобное – как люди, его люди, потерявшие друзей и близких, закрывались ото всех, прятались в теплой и уютной комнате изоляции, тщетно пытаясь воскресить память о прошлом. Что мертво, умереть не может, и оставаясь наедине с воспоминаниями, они были счастливы каким-то особым болезненным счастьем, сходным с тем, что встречается у погруженных в фантомные грезы наркоманов. Вот только уход от реальности никогда и никого не приводил ни к чему хорошему – неважно, по какой причине он был вызван и какую цель нес.
А Фенрил не желал терять еще одного родного человека.  Минуту за минутой он начинал осознавать, насколько хрупки были те цепи, что связывали его семью, и насколько по-настоящему чужими оказались те, кто жил в их родовом гнезде. Занятые своими заботами, погруженные в свои дела, считающие, что делают все для чести семьи – а на деле с каждым днем лишь отдаляющиеся друг от друга. Он и сам был таким – и, похоже, лишь ему удалось взглянуть со стороны…
И поэтому он молчал, лишь задумчиво глядя в танец ледяных осколков, спускающихся с небес. Бывают дни, когда слово ранит сильнее меча. Сегодня – один из таких дней. Он не говорил оправданий. Вообще ничего не говорил. И когда Альвэри бросила ему в лицо обвинение, он лишь покачал головой, ни с чем не споря. Не с чем спорить. Взгляни со стороны – и все было именно так, как было сказано. 
«Моя бедная девочка, сколько же ты перенесла!»

Представить себя на ее месте – и любой бы свернулся в комок от ужаса. Быть близким с одним единственным лоддроу из всей семьи – пока отец служил и воспитывал из братьев воинов, пока сами братья учились, тренировались, воевали и странствовали. Встречаться время от времени, принимать как гостей – это не то, совсем не то…  А потом – наблюдать, как родные гости уезжают, а любимая и родная мама, что была с тобою рядом все эти годы, медленно и мучительно угасает – и никто ничего не может сделать. Неудивительно, что после такого ни с кем не захочется общаться. Мор понимал это. К сожалению – не знал, как с этим бороться. Его научили читать людей – а вот помогать другим он умел лишь мечом…
Несколько часов прошли незаметно. Капитан не покидал своей комнаты, не желая видеть никого – в состоянии, близком к медитативному трансу, он молча раздумывал над прошлым и будущим, стараясь отрешиться от мыслей, вкрадчиво заползающих в белокурую голову. Мыслей, полных смятения и осознания неправильности, отбрасываемых прочь и возвращающихся обратно. Его покой нарушали лишь пару раз – Мор отвечал односложно, а то вовсе лишь кивком. Лишь с отцом было сказано несколько фраз – мужчины, потерявшие близкого человека, отлично осознавали чувства друг друга. И чувства своих родных. И, как военные до мозга кости, мало что могли с этим поделать – они умели обходиться без демонстрации лишних эмоций. Окружающие, к сожалению, нет.
Лишь поздним вечером капитан Фенрил вышел прочь. В тихом доме не слышно ни звука, пока лоддроу спускался из своей старой комнаты вниз, в гостиную. Мрак, рассеивающийся тусклым светом камина, непонятным образом навевал тоску и воспоминания о счастливых днях его собственного детства, когда Фенрилы всей семьей собирались именно здесь, и сидя перед тем же камином, внимательно слушали рассказы отца и мамы. Тогда все было проще…
Еще несколько шагов – и Морнэмир стоит уже совсем рядом с огнем, не отрывая взгляда от алеющих угольков, пожираемых тем самым пламенем, которому дали жизнь. Огонь никогда не был его стихией, но сегодня ледяной эльф чувствовал невообразимую близость к этой вечно голодной стихией. Словно понимал, что ею движет…
В пределах вытянутой руки от камина, на одной из десятков декоративных полочек, как и всегда, насколько Мор себя помнил – темно-зеленая бутыль с вином. Сегодня – уже початая, но какая разница в этот скорбный и грустный час? Капитан берет ее с собой, как и старый, несколько грубоватый серебряный кубок с гравированным семейным гербом – и, опустившись в одно из кресел, медленно наливает темно-алый, похожий на застоявшуюся кровь напиток. И вновь, глядя на пламя, он замечает, что все это время был не один.
Альвэри молчит, как и всегда – сейчас, замерев в соседнем кресле под вечерними тенями, она кажется прекрасной, высеченной из северного мрамора статуей.  Взгляд капитана касается ее на несколько секунд – и отступает прочь. Как и прежде, Мор прекрасно осознает, что обращаться к сестре, пытаться разговорить, предлагать вино, и уж тем более ее касаться – далеко не лучшее из решений.

Теплое серебро на губах, чуть терпкий и бархатистый привкус вина, легкое тепло, разливающееся вслед за долгим глотком – и тени, пляшущие вокруг пламени камина, составляют компанию двум безмолвным эльфам, думающим о своем посреди темной и скорбной ночи…

+2

8

Казалось она задремала. В измученном дневными страстями сознании лениво тянулись мысли, суть которых не всегда удавалось уловить, проще было забыть, что лоддроу и делала. Красноватые угольки манили усталый взор, пестря цветастыми перекатами. Стоило бы подбросить поленьев, чтобы разворошить засыпающее пламя, что еще пыталось выжить в остатках древесины, но тело словно сковали невидимые цепи. Да и взор вскоре перестал видеть то, что было источником тепла в комнате, устремившись куда-то вдаль.
Опять воспоминания тяжелым пологом обрушились на сознание, смешиваясь и неся в себе, как минуты радости, так и невероятной тоски. Тому способствовало все –  тишина в доме; полумрак, окружающий ее со всех сторон; душа, что продолжала умирать по собственному желанию; отсутствие свидетелей, что могли бы нарушить ее одиночество.  Такое болезненное состояние, в коем привыкла уже пребывать, но все никак не могла отпустить  случившееся, кое было предрешено заранее.  Вновь взор фиалковых глаз мелькнул перед взором, переливаясь радугой эмоций, от легкого подобия радости до откровенной затравленности, когда от боли было некуда деться; от спокойного умиротворения и довольствия жизнью до полного смирения со своей судьбой. Побыстрее бы… Да, в последние дни, минуты, эта фраза не раз слетала с ее губ, и нельзя было даже упрекнуть, молча глотая слезы. Внутренний взор переметнулся на события минувшего дня. Перед оным, своеобразной каруселью, замелькали лица всех, почтивших память усопшей. Сейчас, когда Альвэри была сродни опустевшему сосуду, она не реагировала на эту толпу столь болезненно. Безразличие заполонило каждый уголок сознания и души, смешавшись с горечью, что уж давно там поселилась. Упрекать было некого за их жизненный уклад, да и незачем. По-другому они не могут, как не может и она понять их появления спустя годы. Разум в эти дни совершенно не желал рационально мыслить, прячась за разбитое сердце и находя там же отдушину. Детские мечты разбились о могильный камень, так и не получив право на жизнь. Жестокий удар судьбы разрушил безмятежность юной поры на корню, заставив узреть реалии окружающего мира в их своеобразной, часто уродливой, красе.  Возможно, где-то на задворках рассудках и теплилось понимание всего этого, но пока что все ее естество противилось принятию вещей такими, какими они являются на самом деле.
Едва слышимый звук долетел до сознания, вырывая его из пучины своеобразного и добровольного, минутного забвения. Аль нехотя оторвала взгляд, что обрел относительную ясность, от камина и перевела на фигуру брата, расположившегося  в соседнем кресле с бутылкой и кубком. Даже в полумраке гостиной, в свете алеющих угольков,  его тяжело  было перепутать с кем-то еще. Слабая вспышка раздражения все же всколыхнулась в душе , однако тут же затихла. Днем было бы проще высказаться, легче, без оглядки назад, а сейчас лоддроу устала душевно и физически. Да и толку от этих слов, скрывающих за собой обиду. Завтра они разъедутся и даже не вспомнят о них, как и о ней, если вновь чего не случится. От подобной мысли Альвэри поежилась, интуитивно принявшись растирать ладонями плечи.
Вернув взгляд камину, девушка вновь задумалась. Она могла бы сидеть в гордом молчании, пока он не удалится прочь, но это было сложно – его присутствие нарушило то хрупкое спокойствие, в коем находилась юная Фенрил минутами ранее. Она могла бы уйти сама, но сейчас совершенно не хотелось этого делать, как и наброситься с прежними обвинениями на брата. «Она бы это не одобрила,» - появилась осторожная мысль, что напомнила ей слова Морна, произнесенные на кладбище. Аль откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Да, она бы не смогла понять, почему ее дочь столь рьяно пытается взрастить в себе ненависть к родным, еще и столь, казалось бы, беспочвенно. Мама была воплощением добра и света, в ее душе не было места для злости, ненависти,  фальши… Не такие должны покидать этот мир, тем более так мучаясь. В груди вновь болезненно защемило и Аль поняла, что, дабы вновь не показать свою слабость, нужно что-то сделать, отвлечься. Хотя бы для вида.
- Хорошо, что вы ее запомните той, прежней. Мне бы тоже хотелось... - не меняя положения и не открывая глаз, сдавленно проговорила лоддроу. 
Да, ей остро хотелось лишиться части воспоминаний о матери. Не помнить ее мучений, не слышать криков, забыть, как ее изуродовала болезнь, забыть запах смерти, некогда коснувшийся обоняния и словно навек там поселившийся, не бояться... Это было так тяжело. Все-таки правильнее было бы уйти, зачем ему все это. Пусть и дальше живет в своем идеальном мире без тревог о близких.

+2

9

– За всех не скажу. Отец уже никогда не станет прежним. А я… – медленно ответил эльф, делая очередной глоток из кубка. – Я не успел увидеть ее другой.

Пляшущие языки пламени завораживали, приковывая взгляд – даже того, кто никогда не отличался привязанностью и страстью к огню. Морнэмир смотрел на них и старался не думать ни о чем. Получалось плохо.
Она действительно считает, что нам всем равно? Настолько потерялась, что не замечает очевидного? 
Ведь не заметить, как повлияла на Лавендилла смерть жены, просто невозможно. Цветущий и сильный мужчина превратился в молчаливую тень буквально на глазах – несмотря на то, что последний раз Морнэмир видел отца не раньше, чем живую и здоровую мать, это было заметно. Ничто не меняет людей и нелюдей так, как невосполнимая потеря. И пусть отец не лил слез, да  и вообще не проявлял эмоций внешне, родная кровь должна отчетливо понимать, что он чувствует.
Но погруженная в океаны собственной боли Альвэри, похоже, не могла или не хотела заглядывать под маски.
– Знаешь, Лавендилл всегда хотел, чтобы я остался в страже. А Эйлиэн, наоборот, была в восторге от моей мечты о море. Они с даже поругались, когда я решил уйти…  А потом,  из-за этого, я не узнал, как она заболела.  – зачем он это говорил, наливая в кубок все больше вина? К чему? Все равно его вряд ли будут слушать.  Да и сам факт деконструкции образа сурового и молчаливого солдата мог привести разве что к презрению… но Мор не мог остановиться. Наверное, все дело в вине. Том, что в кувшине и кубке. Или в вине, той, что грызет изнутри – за то, что не знал и не смог защитить. Хотя, на самом деле, смог бы он что-то изменить?
Нет, не смог бы, и он знал это. Но от знания не становилось легче. 
Очередной глоток осушает кубок почти наполовину – капитан уже пьет вино так, как пьют не очень свежую воду. Не разбирая аромата и вкуса, залпом. Только так можно слегка замедлить бегущие и рвущиеся изнутри мысли.
– Мне не прислали ни одного письма о ее болезни. Не удивлюсь, если мама сама запретила делать это – знала, что я брошу все и вернусь. Она всегда хотела нам лучшей доли, чем у себя или отца… Еще до того, как появилась ты, она… впрочем, неважно.
Приятное тепло изнутри и тепло от камина сливаются в одно мягкое незримое покрывало, окутывающее тело и слегка разгружающее разум, растапливая мерзлый лед . Лоддроу бросает взгляд в сторону лишь на миг – прежде чем подлить в кубок еще.
–Вся эта боль, что обрушилась на тебя. Если бы я только знал. Если бы я мог разделить ее…  Спасибо, что была с ней все это время.

+2

10

Заговорив, Морнэмир своеобразно заставил ее сознание сосредоточиться на его словах, временно бросив попытки утонуть в собственной, привычной боли. Да как он мог увидеть ее другой, если даже с собственной сестрой-то едва был знаком. Юная Фенрил хмыкнула себе под нос, отведя взор. Привычка воспринимать все в штыки давала о себе знать и будь лоддроу несколько менее словоохотлив, то узнал бы сию сторону девушки во всей красе. Однако, он говорил и говорил. Слегка сумбурно и отрывками, но каким-то образом даже эти огрызки чужих воспоминаний несколько притупили желание Альвэри высказаться.
Вновь обратив в сторону брата свой взор, Аль молча наблюдала за ним, в тот время, как тот приложился к кубку с вином с таким рвением, словно это было своеобразная панацея от его собственной боли. Альвэри, в своем, казалось бы, нераздельном горе, не видела, да и не слышала совершенно никого, несмотря на попытки того же отца утешить. Она отвергала, с упрямством и самоубийственным нежеланием лицезреть очевидное. А отец молча сносил ее боль, что била фонтаном, стоило только посильнее задеть, раня всех вокруг. Возможно, в одиночестве он страдал многим сильнее, глядя, как теряет единственную дочь. Может, спустя время, она бы сама все осознала, когда уйдет острая боль от утраты родного существа, но сейчас…сейчас именно слова брата, которого она едва ли знала, заставили о том задуматься. Нехотя, без особого энтузиазма, но все же.
-… Еще до того, как появилась ты, она… впрочем, неважно.
Он оборвал себя на полуслове, заставив девушку нахмуриться. Ей сложно было бы признаться, но внезапно, давно забытое чувство природного интереса, слегка коснулось сознания, желая услышать это самое «неважно».  Однако Морнэмир явно не собирался продолжать, а она не станет спрашивать.
– Вся эта боль, что обрушилась на тебя. Если бы я только знал. Если бы я мог разделить ее…  Спасибо, что была с ней все это время.
Альвэри отвернулась. «Если бы, да кабы…» А смогла бы она поделиться своей болью с ним, будь он рядом? Лоддроу покачала головой, ответив себе же на молчаливый вопрос. Вряд ли. Отец, который был для нее почти всем, ее неизменным «идеалом», как в поведении, так и во взглядах на жизнь. Тот, кого, казалось бы, девушка должна была беспрепятственно впустить в свой маленький мирок после случившегося, оказался отвергнут. Что уж говорить о «чужом», родном брате. Да и что уже гадать о том, что неведомо и осталось в прошлом.
На какое-то время в гостиной вновь воцарилась тишина. В этот раз не гнетущая, заставляющая чувствовать себя не в своей тарелке, а едва заметная. Непонятно по какой причине, но на душе стало несколько спокойней. Стоило ли за то благодарить старшего брата, что своими речами сподвиг рассудок к рациональному мышлению, свободному от туманных дум, переполненных внутренней болью, Аль не знала. Впрочем, продолжать также не хотелось, интуитивно не желая открываться самой. Альвэри поднялась с насиженного места, двинувшись прочь, но все же замешкавшись подле кресла, в коем расположился мужчина.
- Я не смогла ничем облегчить ей страдания, засим и благодарить не стоит, - произнесла девушка, глядя на брата. – Доброй ночи, Морнэмир.
И она ушла, оставив лоддроу наедине со своими собственными мыслями.
http://s4.uploads.ru/lL187.png
Кое-как пережив очередную ночь, что привычно пестрела снами с призраками недалекого прошлого, Аль достаточно рано проснулась. Приведя себя в относительный порядок и попутно перекусив, тем, что нашлось на кухне, лоддроу направилась в конюшню, где принялась седлать лошадь. Прогулка всегда благотворно влияла на нее и в этот раз Альвэри надеялась на то же, ибо более сидеть в своеобразном заточении и все время перебирать события минувших дней, сил не было. Боль не уйдет, но, возможно, она поймет, как с ней жить дальше, как научиться прятать от окружающих. Мелькнула мысль, что по возвращению она может не застать братьев, что вновь покинут отчий дом незнамо на какой период времени, но от оной лоддроу лишь упрямо поджала губы, продолжив занятие.

Внешний вид =З

Без клинка и длинных волос)
https://pp.userapi.com/c311130/v311130679/9481/Z4uqNn4fssw.jpg

+2

11

Настала очередь Морнэмира многозначительно промолчать. Замаскировав незнание под хмель и заинтересованность в наполнении кубка – впрочем, едва ли в этом была нужда. Он не знал, что тут ответить, не знал, что продолжать и нужно ли. Странно ожидать, что перед тобой раскроется практически незнакомый человек, пусть и родной крови. Ему бы этого хотелось. Но – нет.
А потому – вино и огонь. Ничего больше. Он лишь кивнул, прощаясь с уходящей сестрой, когда оставался наедине с огнем и кубком…
…Утро вышло мерзким, как и ожидалось. Залитую жидким свинцом голову капитана – из которой, кажется, выпарили всю воду и заодно прокатили железным катком, не радовали ни утренняя свежесть чистого воздуха, ни освобождение от тягостных мыслей, ни даже столь радикальный метод придания свежести, как тазик холодной воды.

В доме было пусто и тихо, когда Морнэмир покинул его, набросив на плечи легкое пальто и, глядя мутным взглядом на припорошенные тонким слоем мелкого  снега крыши, шагнул прочь. Приближаясь к конюшне, лоддроу чувствовал себя определенно лучше,  чем несколько минут назад. Прохладный ветерок приятно дул в лицо, раздувая серебристые волосы подобно крыльям и медленно, но верно возвращая сознание к реальности после одиноких ночных возлияний. Скорость и ветер – вот то, что нужно для того, чтобы окончательно протрезветь. Фенрил не боялся упасть с коня и покалечиться – точнее говоря, в принципе не думал об этом. Лишь несколько минут потребовалось для того, чтобы оседлать животное, потрепать по шее и, осторожно поднявшись в седло, выехать прочь…  А уже потом, проскакав по пустынным улицам, метнуться во всю прыть, встречая лицом потоки ледяного воздуха. 
Морнэмир мчался по известному с детства маршруту, что когда-то показал ему отец – а после него и Аравиэлю, и Альвэри. Давно, десятилетия назад, этот путь был одной из тех связей, что объединяли семью в единое целое – и что были утрачены, кажется, навсегда. Так ли это? Сказать сложно, на самом деле. Несмотря на то, что они почти чужие, нырнувшие в бездну собственных дел – кто знает, что будет завтра? Потеряв родную мать, Морнэмир не хотел думать о том, что произойдет в будущем. Что случится, если погибнет отец? А если вдруг  через месяц, год или десятилетие его самого заберет к Тейяру шальная стрела или катласса в руке пирата – вспомнит ли кто из родных о нем? Страшные мысли, темные и угнетающие, порожденные больным разумом, без труда способные загнать обратно на дно бутылки – и поэтому капитан Фенрил нуждался лишь в том, чтобы отвлечься от них.  Верный конь несется навстречу ветру, но этого мало. Движение руки к поясу, рывок и длинный размах – Морнэмир, выхватив клинок из ножен, наносит удар по невидимому врагу, повторяя старые уроки конного боя, напрочь забытые за время службы на флоте как не нужные. Резкий наклон, жесткий, немилосердный удар в бока несчастному коню – и вновь, взмахнув катаной, рубануть по воздуху, изгоняя лишние мысли. Раз за разом, пока туман в голове не исчезнет прочь…

Они устали довольно быстро. В первую очередь, конечно, конь – и лоддроу, приехав к памятной по детству поляне на краю реки – уже достаточно далеко от черты хмурого города – отпустил несчастное животное на отдых – а сам, прислонившись к старому, уже давно сбросившему листву дереву, породу которого он так и не запомнил, задумчиво глядел в горизонт, опираясь на рукоять  обнаженного меча, как на трость. Он не думал. Старался не думать.

Отредактировано Фенрил (2017-09-07 22:30:30)

+2

12

Справившись со своим занятием, продолжая отгонять мысли, что то и дело лезли в голову, Альвэри вывела животное из конюшни. Оказавшись за пределами родного дома и двора, девушка легко вскочила в седло и направила животное прочь от родных стен, а впоследствии и из города вовсе. Надоела эта суета. День похорон пресытил ее обществом десятков скорбных лиц, в коих она видела лишь фальшь, пусть и искусно спрятанную. Хотелось покоя и одиночества, когда никто не бросит жалости взгляд, не вторгнется в личностное пространство без спроса, только лишь утверждая ее в желании сторониться. Никто не мог заполнить ту брешь, что образовалась в ее обледенелой душе, да никто и не пытался особо…
Аль выбралась на заснеженную равнину, остановив бег лошади и бесцельно осмотревшись. Особого места, куда хотелось бы податься, не было придумано изначально. Ее гнала прочь все та же горечь, что глубоко засела в душе и ядом расходилась по всем закоулкам сознания. И как бы не хотелось ей отринуть от давящих мыслей, но получалось отвратно. Засим девушка сделала первое, что пришло в голову – пришпорила лошадь, погнав ее непонятно куда, лишь бы прочь. Прочь от прошлого, прочь от боли, прочь от самой себя такой, какой она становилась.
Сколько Фенрил гнала, без устали и передышек, она понятия не имела. Да и не задавалась этим вопросом. Однако в какой-то момент уставшее животное под нею замедлило бег и Аль не противилась тому. Местность, где она оказалась, показалась рассеянному сознанию знакомой. Лошадь остановилась, тяжело дыша и роя копытом снег. Лоддроу, наконец, вынырнув из омута тяжелых дум и осмотрелась. Да, это место она знала и не могла ни с каким другим спутать. Вестимо, даже в таком состоянии она интуитивно искала что-то близкое сердцу. Девушка заметила коня, что бродил по поляне в поисках чего-то, что было скрыто под снегом давно и безвозвратно. Цепким взглядом она вскоре выхватила и фигуру подле дерева. С этого ракурса тяжело было рассмотреть того, кто, пусть и без злого на то умысла, нарушил своеобразную идиллию сего места. Альвэри вздохнула, колеблясь. Ей незачем чужое общество, даже молчаливое, но словно что-то не давало сдвинуться с места, как и противиться желанию побыть здесь.
- Да плевать, - буркнула девушка, легко соскакивая с лошади, закрепив узду и предоставив той относительную свободу да отдых.
Аль неспешно спускалась и лишь подойдя ближе к дереву осознала, кого привела сюда дорога в этот час. Отреагировала она раньше, чем успела одернуть себя. Левая бровь изогнулась, а с губ сорвалось не совсем гостеприимное, пусть и сказанное без холода да «колючести»:
- Опять ты.
Альвэри тут же одернула себя, мысленно ругнувшись. Стоило отметить, что брат каким-то образом влиял на проявление ею излишеств в обращении, что заставляло злиться. Больше на себя, конечно же.
- Доброе утро, - запоздало произнесла юная лоддроу, проходя мимо и спускаясь к реке.
Однако душевное равновесие было уже нарушено. Приходилось бороться с желанием оглянуться, встретиться взглядом с его глазами, возможно, увидеть в них то, что облегчило бы, хоть на время внутреннюю боль, что, безусловно, была их общей. Он во многом был прав вчера, пусть говорил кратко и отрывисто, хотя признавать это получалось с трудом даже сейчас, когда рассудок кое-как смог подавить душевную боль. Этот, фактически, незнакомец, пусть и родной крови, смог пробудить искру чего-то, к чему прикоснуться сознание опасалось, но с любопытством рассматривало, пытаясь понять. И лишь упрямство не позволяло ей шагнуть дальше очерченного собственной рукой круга, что отделял от мира. Это было оправданно и правильно, как она считала.
Остановившись на краю берега, девушка невидящим взором принялась рассматривать что-то вдали. Она обняла себя руками, поежившись, возможно, от холода, что тянулся изнутри, на какое-то время забывая о присутствии Морнэмира, вновь падая в привычный омут воспоминаний.

+2

13

- Привет. – ответил он в направлении голоса гостьи уединенного осколка детства, по-доброму усмехнувшись. – Кажется, я тебе преследую.

Вспотевший, немного усталый и слегка помятый после бессонной ночи одинокого пьянства, опирающийся на  дерево, с отстегнутыми ножнами в руках, Морнэмир явно выглядел не лучшим образом. Для компании – особенно. Хотя чувствовал себя гораздо лучше, чем прежде, в кажущемся душном доме – из-за висящего покрова эмоций и атмосферы нагнетаемой тоски, наверное. Здесь же было… хорошо. Отключившись от событий нескольких прошедших дней, не думая ни о чем, даже дышалось легче. И память, осторожно выкладывающая на стол одну за другой карты счастливого детства, гораздо милосерднее реальности.
Почему-то капитан не удивлялся, что Альвэри тоже приехала сюда. Это место – одно из немногих, что связывало их общее прошлое, где еще не было место отчуждению. Где он еще не исчез  на долгие десятилетия, где в лицах и словах семьи не было холодной даже для лоддроу стены  молчания. Где все были живы. А сейчас… имеет ли он право здесь оставаться?
– Не нашел лучшего места, чтобы очистить разум. Прости, что помешал твоим планам. – лоддроу не приближается к сестре, что, кажется, готова вновь замкнуться. Лишь голос, да и тот – исполненный сомнений. Он отлично понимает, насколько уязвима душа, по сути, подростка, сам таким был. Лезть в нее – далеко не лучшая идея, но мало что мог с этим поделать…  – Это место оживляет прошлое. Когда мы все были другими. Более близкими. Ты  помнишь это, Аль? После всего, что с нами сделала судьба…

Может быть, ему следовало уйти? Оставить девочку наедине с ее мыслями, дать ей то, чего она так жаждет – покоя? Так было бы разумнее всего, но все существо Морнэмира противилось этому, казалось бы, самому логичному выводу. Он не хотел ее оставлять. Не сейчас. Да и, по правде говоря, никогда. 
Это было неправильно, и лоддроу полностью осознавал. Но бессознательное стремление слишком часто бывает выше всех сил  и общественных рамок. Потому и боялся – что, если она поймет? Отношения в семье и без того дали огромную трещину. Что могло быть дальше?
Убитое не вернешь. Убитые отношения – тем более.
А потому – стоять и слушать шелест терзаемых ветром ветвей. Преступным мыслям нет пути. Нельзя. Потому что от них никому не станет проще. Никто не становился от них счастливее.
–Аравиэль с Элендилом уезжают сегодня в два. Не хочешь попрощаться?   –  спустя краткий промежуток молчания голос Мора осторожно и вкрадчиво прорезал тишину. – Неизвестно, когда мы вновь будем все вместе.

+2

14

Стоило ли надеяться, что ей удастся побыть в гордом, молчаливом, пускай и относительном, одиночестве? Пожалуй, нет. В его словах, пусть брошенных с легкой долей шутки, сквозила явная толика правды. С тех пор, как он вернулся в отчий дом, то и дело подворачивается под руку, когда не просят, ибо просить бы она вряд ли стала. Альвэри нахмурилась. Несмотря на казавшийся юный возраст, сознание лоддроу уже попрощалось с детством, стоило только ему столкнуться с тяжестью надвигающегося горя. Засим, пусть часто и скрывалась за эдаким «щитом» исключительно детских повадок, но иногда это было безуспешно. Как в случае с Морнэмиром. Казалось, он видел то, что не видели или не хотели видеть остальные, пуская все на самотек и ожидая подходящего момента. Подобное предположение настораживало и, одновременно, вызывало любопытство. Почему и зачем?
– … Прости, что помешал твоим планам. – осторожные слова долетали до слуха, сбивая с мысли и заставляя прислушиваться, лишний раз напоминая, что она не одна.  – …Ты  помнишь это, Аль? После всего, что с нами сделала судьба…
Помнит ли она? Много из того, что не помнит, не может помнить он… Его не было рядом. Боги, да она его едва знает. Лишь на слуху, не более, пусть это не уменьшало его значимости в их семье, но как же остро сейчас ощущалось. Может ли он, такой родной и столь чужой, надеяться, что она в одночасье примет его с тем же радушием, как и остальных? Аль сама бы не смогла ответить на этот вопрос, если бы кто-то задал его сейчас. Казалось, что в том не было ничего сверхъестественного, но в свете случившегося все ощущалось настолько остро, что его отсутствие и внезапное появление было воспринято в штыки, рассмотрено едва ли не как предательство и последующая издевка. Но так ли это было? Израненная душа, боль в сердце, потрясенное сознание – не самые лучшие советники в столь щепетильном деле. Лоддроу это осознавала, но судить здраво все же не удавалось.
– Аравиэль с Элендилом уезжают сегодня в два. Не хочешь попрощаться?   –  вновь раздался мужской голос, что контрастно звучал в окружающей, относительной, тишине. – Неизвестно, когда мы вновь будем все вместе.
Аль тяжело вздохнула. Она не могла собраться с мыслями, особенно когда они постоянно меняли направление. Помолчав с минуту, девушка слегка повела плечом и, не оборачиваясь, проговорила:
- В отличии от некоторых, коих я за свои двадцать с небольшим лет впервые узрела, они достаточно частые гости в отчем доме, - тон голоса был спокоен, несмотря на легкий упрек в словах. – Поэтому, нет, не хочется. Мне и здесь хорошо. Ты же можешь попрощаться, если есть в том нужда и вновь пропадешь на годы, - девушка полуобернулась и смерила лоддроу взглядом, только сейчас примечая его не очень опрятный вид. -  Неважно выглядишь…
Таки потрепанность брата не могла оставить ее совершенно безучастной. Не ведая ее причины и, опять же, ввиду всего того, что случилось за последние месяцы, девушка не могла спокойно реагировать на недомогание любого рода у родных, даже кажущееся. «Однако еще вчера он был весьма бодр,» - тут же проскочила мысль. Впрочем, и недуг матери «сжег» вполне здоровое тело за считанные месяцы. Альвэри поежилась, возвращая взгляд реке и пытаясь прогнать столь пугающие мысли.
- Здесь всегда тихо, по-особенному. Даже ее смех не разрывал полог тишины этого места, будто бы, наоборот, насыщая чем-то незримым и умиротворяющим, что доселе витает в округе. Странно, но здесь хотя бы не так болит… - Фенрил запнулась, нахмурившись.
Ей хотелось забыть, но получалось все наоборот. И пусть чувства притупились от постоянного истязания, но зияющая рана столь быстро не затянется, если вообще заживет. Да и вина, пусть и неоправданно, травила душу. Аль обреченно вздохнула, вновь оглянувшись на Морнэмира. Побыть наедине не получалось, ровно как сосредоточиться на своем в присутствии одного из Фенрилов.
- Если свалишься с ног, не подниму при всем желании, так и знай, - с легкой ноткой недовольства в голосе произнесла девушка, неспешно двинувшись к мужчине. – Пожалуй, таки стоит вернуться домой.
Хотя возвращаться не хотелось совершенно. «Их» место, казалось, накладывало свой отпечаток, словно сглаживая острые углы восприятия, заставляя мысли повернуть в более спокойное русло, сознание, пусть и ненадолго, но умиротворенно забыться в воспоминаниях о былых, радостных моментах. Даже лицо брата, в чертах коего немного угадывалась мать, сейчас не заставляло душу содрогаться от внутренней боли. Альвэри впервые за эти дни поймала себя на мысли, что, быть может, злилась на него просто из-за отсутствия, непростительно долгого, и не только в момент ожидания страшной вести…

+2


Вы здесь » За гранью реальности » Флешбек » Никто, кроме тебя...