fataria

За гранью реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За гранью реальности » Близлежащие земли Хартада » Хата лекаря [Лес перемен]


Хата лекаря [Лес перемен]

Сообщений 1 страница 20 из 28

1

http://sa.uploads.ru/4e73c.png

Небольшой добротный домик расположен в восточной части леса, ближе к Хартаду. С утоптанного пути через чащу к нему сворачивает неприметная тропка, которую легко упустить из виду из-за зарослей мелкого кустарника и подлеска. Сама хата добротная, видно, что обустраивал ее в свое время ответственный и рукастый хозяин, а все последующие сохранили наследие в более чем хорошем состоянии. Дом одноэтажный, с мансардой, подле имеется небольшая хозяйственная пристройка, поленница, свой колодец и другие необходимые бытовые мелочи: колода для рубки дров, крепкий плетень, лавка у колодца да всякая нужная в хозяйстве утварь.
На первом этаже доме расположилась кухня с печью, она же гостиная, она же столовая, там же небольшая ванная с деревянной бадьей и вместительная темная кладовка. Мебели минимум, но вся она сделана из древесного массива. Чердак полностью отдан под спальню, ныне обставленную весьма аскетично – большой тюфяк, несколько неприметных ящиков, отведенных под хранение, да и все. Под лабораторию оборудован весь подвал целиком, тамошний интерьер куда более богат – можно найти и оборудование, и несколько столов, и шкафы – один под реагенты, другой под книги. Там же расположена другая кладовка, отданная под алхимические нужды и хранение продуктов, требующих прохлады.

0

2

[ События до прыжка ] http://i.imgur.com/Sahjk3d.png
12 число месяца Хитрости Криури 1647 года, около полудня

Дни тянулись за днями, сливаясь в одно сплошное жаркое летнее марево. От леса, в котором обитал Левифрон, было рукой подать до Ледяного пояса, но уже в конце Страстного Танца стало понятно, что дыхание раскаленной пустыни в этих землях ощущается куда яснее, чем дыхание холодных гор. Алхимику было невероятно сложно представить, как в эту пору выживали жители городов, обитающие прямиком в раскаленной печи из камня и черепицы, ведь даже под сенью деревьев в худшие летние дни было настолько душно, что хотелось зашиться в подвал, поставить под стол таз с холодной водой, куда можно было бы сунуть ноги, и переждать буйство жаркого сезона в безопасности и спокойствии. К сожалению, этот сценарий провернуть не получалось – в подвале было темно и тесно, а Герхену с недавних пор совершенно не хотелось заточать себя в земляной могиле раньше времени, где даже воздуха, казалось, не хватало. Хотелось видеть свет, не чувствовать затхлый запах земли и не думать о том, что вот это все было далеко не таким абстрактным, как Филину казалось, и всегда оказывалось где-то подле. Нельзя было умереть – и не тянуть за собой Изнанку после. Поэтому Левифрон оккупировал своими записями и работой не только отведенный ему подвал, но и добрую половину обеденного стола на первом этаже, не говоря о единичных следах мыслительной работы алхимика, которые встречались там и тут – от тумбочек до лавки у колодца.
В тот день алхимик также вопреки здравому смыслу обретался не в подвале, а в кухне-столовой, обложившись книгами, которые получил из Хартадской библиотеки. Добывала их, разумеется, Эбигейл, ибо ее появление на публике не несло угрозы, в отличие от выходов в свет Филина, который чувствовал себя нервно уже от одной лишь близости Ледяного пояса и расположенной там крепости монстролов. Немаловажным фактором стала и общая тревожность – у него так и не пропало гнетущее чувство, что его раса четко отпечатывалась на лбу, и любой мало-мальски внимательный прохожий мог ее распознать. Вдобавок она подкреплялась абсолютным неумением Герхена существовать в привычном многим социуме, в результате чего он волей-неволей неизбежно бросался в глаза, если доводилось попадать в Хартад. Очень быстро обнаружилось, что одинокая хата в глухом лесу – единственный приемлемый вариант для него, который не провоцировал обретенные и оголенные после казни проблемы, позволяя если не укрепляться в душевной стабильности, то хотя бы балансировать из стороны в сторону не так отчаянно.
Другое дело, что одного лишь этого оказалось слишком мало, чтобы сгладить все углы и разрешить внутренние противоречия. Левифрон мог закрывать на них глаза и всячески демонстрировать Эбигейл, что ничего страшного не происходит, но проблемы неизбежно тихонько и вкрадчиво скреблись по стенам, прячась в тенях и подходя ближе ночью и в грозу. Когда Эбигейл, надумавшую навестить семью в Сар-Тараке в начале Хитрости Криури, скрыли деревья, Герхен буквально почувствовал, как мелкие коготки этих тварей коснулись его плеч, уже не страшась открыто выходить на свет.
В доме было очень тихо, когда ее не стало, время слилось в сплошной поток и определялось лишь встающим и заходящим солнцем, а строгий порядок привычных действий, как-никак устоявшийся за несколько последних недель, рухнул, не выдержав натиска безразличия. Как оказалось, красивую картинку мнимого благополучия очень просто сломать – нужно было лишь убрать единственный раздражитель, который не позволял смотреть дальше выставленных напоказ явлений и вещей. Герхен утопал, при этом не чувствуя никакого желания что-либо с этим делать. Будто так и должно было быть.
Работа не спасала. За этот месяц он успел взяться за случай брата Сайленсс, но ныне взгляд лишь неопределенно скользил по выведенным собственной рукой записям, неизбежно возвращаясь к окну и освещенным солнцем деревьям. Лес, в отличие от дома, не молчал: пели птицы, кто-то бегал в траве и кустах, но это казалось каким-то очень далеким, это был совсем другой мир по ту сторону стекла. На краткие мгновения даже становилось холодно, будто вокруг было совсем не жаркое хартадское лето, а Мандран.
Среди всего этого радовать могло лишь одно – голод, проявившийся аккурат к середине этого периода одиночества, больше не терзал душу. Филин успел разобраться с этой проблемой до того дня, когда Эбигейл обещала вернуться. Подвох скрывался в другом: в назначенный день суккубия на пороге так и не объявилась, и ожидание, которое можно было вынести, ибо оно имело конечную точку, растянулось в мучительную неизвестность. К двенадцатому числу месяца хитрости Криури Филин начал задумываться о том, что возвращение вообще могло не входить в планы Эбигейл. Чем-то это ожидание напоминало ожидание в лаборатории перед казнью. Такой же паралич, такое же наплевательское отношение к себе и тому, что будет дальше. Жаркое солнце могло вызвать лесной пожар и заставить лес вспыхнуть – и Левифрон не дернул бы и пальцем. Логично до безобразия, никто в своем уме не останется рядом с шадосом посреди глуши, довольствуясь его сомнительным заработком и еще более сомнительными перспективами.
Работать становилось все более бессмысленно. Жара, тишина и напряженное ожидание угнетали слишком сильно, чтобы можно было собраться с мыслями.

+3

3

[ События до прыжка ] http://i.imgur.com/Sahjk3d.png
12 число месяца Хитрости Криури 1647 года, около полудня
Эбигейл телепортировалась на тропинке, которая ответвлялась от дороги и вела к дому. «Фух, ну и духота», - это была первая мысль, промелькнувшая в голове. Хотя в Сар-Тараке было не намного прохладней. Впрочем жару девушка переносила спокойно, гораздо лучше, чем холод.
Второй мыслью была, что она промахнулась, хотя уже столько раз ходила и ездила по этим местам. Кот, до того мирно сидевший на руках, спрыгнул на землю. Ему обычно требовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Бродерик шёл чуть вперёди и что-то бормотал себе под нос. Девушка отчетливо услышал «жара» и «Мандран» в его причитаниях.
Что, уже скучаешь по лысым денькам? — усмехнулась суккубия.
Ага, конечно, — фыркнул кот.
Бро, ты только скажи, я тебя мигом обрею.
Смерив хозяйку многозначительным взглядом, фамилиар отвернулся, показывая, что не намерен поддерживать эти глупые шуточки, но бурчание прекратилось.
И всё-таки не промахнулась. Спустя каких-то десять минут дорожка вывела к небольшой поляне, на которой стоял одноэтажная хатка.  Эби огляделась - конечно, ничего не изменилось, а обстановка уже стала настолько привычной, что и правда казалось, что она вернулась домой. Даже забавно, что подобные мысли были и тогда, когда суккубия стояла на пороге семейного дома в Сар-Тараке, только противоположные по смыслу.
Несмотря на то воодушевление, нетерпение и радость от того, что вскоре она увидит Левифрона, заходить Эбигейл  не спешила.  Ее гложили сомнения, стоило ли ему знать о событиях последних дней? Таррэ и сама с трудом верила в свою находку, покоившуюся в сумке, все это казалось наваждением, а потому и не стоит тратить времени и силы. И все же какая-то часть Эбигейл надеялась, что чудо произойдет. Девушка несколько раз медленно вдохнула и выдохнула, но так и не поняла, что же ей делать. А потому решила довериться случаю. В конце концов, она просто может не выдержать и поделиться тем, что на душе. Чай не чужие друг для друга, и кому как не ему рассказывать все то, что происходит в ее голове. Хотя в данном случае существовали весомые причины, чтобы держать язык за зубами.
Топтаться во дворе нельзя было до бесконечности, а потому Эби направилась ко входу. Дверь оказалась распахнутой настежь, но стоило суккубии переступить порог, как непонимание, да и прочие тревоги отступили на задний план. Какая разница что будет потом, если есть то, что происходит сейчас? На душе заметно потеплело, когда она увидела знакомую фигуру, склонившуюся над книгами и записями, которые заполонили  весь кухонный стол. Кажется, алхимик ее не заметил. Эби разгладила юбку легкого  белого платья, а потом подлетела к Левифрону, обвила его руками, наклонилась, так что рыжие волосы скрыли их обоих, и принялась покрывать лицо мужчины поцелуями. Стоять так, согнувшись, было не очень удобно, а потому девушка вскоре обошла алхимика и села ему на колени.
Мне кажется или всего этого, — она окинула взглядом заваленный стол, — стало гораздо больше?
Эбигейл никогда не возражала против такого рода беспорядка, правда всегда старалась ничего не испортить или случайно не выбросить.  Таррэ повернулась обратно к Левифрону. Ее веселое настроение никуда не делось, просто отступило, пропуская вперёд спокойствие и нежность.
Ты колючий, — заметила Эби, ласково погладив щеку мужчины. Она посмотрела в серые глаза и тихо, словно не хотела, чтобы их кто-то подслушал, произнесла.— Я по тебе очень скучала.

Отредактировано Эбигейл (2018-02-25 01:22:36)

+3

4

Редкий ветерок врывался незначительным сквозняком в дом через распахнутую настежь дверь и обдавал обращенную к ней спину алхимика столь желанной прохладой, принося вместе с собой и глухую переливистую песнь птиц, становившуюся чуть ближе в такие мгновения, врывавшуюся в отделенный невидимой стеной мир Левифрона. Неоспоримый плюс жизни в глухом лесу – найти хату могли лишь люди знающие, а также блудные зайцы, которым не сиделось среди кустов и густых зарослей подлеска. Герхен мог распахнуть все двери и окна и забыть про них до конца этого душного лета, никто и никогда бы так и не пришел за его добром или с целью навредить новому хозяину хибары. Время продолжало растягиваться, совершенно теряясь в очень долгом летнем дне, а Левифрон продолжал бесцельно смотреть в кухонное окно, будто бы оно могло ему чудесным образом показать именно то, что он хотел увидеть. Ни следа человеческой фигуры, ни эха отклика, который мог бы донестись с тропинки, уходящей в чащу. Тишина, шелест зарослей, случайный бег какого-то зверя, а то и Клейма – вот и весь отклик, который давал лес ожидающему Филину, надежда которого таяла прямо на глазах.
«А если она действительно не придет?»
Сколь же зыбкими теперь казались его попытки устоять. Если убрать Эбигейл, то что же останется? Сплошные претензии – и никакой уверенности. Самопальный врач двух не менее самопальных пациентов, который ничего не может сделать с их проблемами, ибо не в состоянии решить даже собственные, дезертир, прячущийся от плачущей по нему плахи в глухом лесу. Непроизвольно Левифрон провел пальцами по шее и потянулся расслабить и без того свободный ворот рубахи. Он так и не смог надеть амулет, хотя по-прежнему пытался каждое утро. Кажется, у него даже выходило все хуже и хуже.
Так было нельзя.
Рассеянный взгляд оторвался от окна и скользнул по грудам книг, разбросанным по столу. Последняя попытка, если у него снова ничего не выйдет, то он бросит это бесполезное дело и пойдет в лес за морошкой и черникой. Практически со слышимым скрипом алхимик оторвал спину от спинки стула и вновь склонился над своими записями, морщась от отвращения, которое всколыхнули в нем строки. Он так старался заставить себя осмыслить собственные записи перед глазами, что не услышал легкой поступи у хаты, уловил лишь те шаги, что раздались прямо за спиной. Но повернуться не успел – рыжая копна волос заслонила его от мира, теплые руки скользнули по плечам и груди, а стоило лишь ему поднять голову, как неведомое создание ударилось в такую нежность, что лед, успевший нарасти на душе алхимика даже в условиях жаркого лета, со стоном треснул.
- Ты пришла, - с нескрываемым облегчением прошептал алхимик, теряясь и в собственной радости, и в демонстрации Эбигейл. Даже спустя месяц совместной жизни он так к подобному и не привык, хотя останавливать девушку никогда и не пытался. Ему нравилась ее импульсивность.
Секунда – и она уже обреталась у него на коленях, а Левифрон получил возможность привлечь ее ближе, вполне доступно выражая намерения в ближайшем будущем никуда больше не отпускать. В следующий раз ожидание могло не закончиться. 
- Мне кажется, или всего этого стало гораздо больше?
- Разве? Видимо, я что-то перенес сюда из подвала, - несколько отрешенно ответил алхимик, обнимая девушку и целуя ее в висок, пока она крутилась и рассматривала стол. Менее всего его в тот момент интересовало количество научных трудов на обеденном столе. Эбигейл, видимо, тоже едва ли волновало именно это, ибо больше она не спрашивала, а повернулась к Левифрону. Ее рука потянулась к его лицу.
- Ты колючий.
И только в тот момент Герхен вспомнил, что не брился уже несколько дней. Эбигейл щетину не любила, но когда она так и не вернулась к назначенному дню, учитывать это в ежедневной рутине стало абсолютно бессмысленно. Однако и это было не столь важно на фоне опустившегося на хату спокойствия, которое оказалось даже более желанным, чем прохладный бриз.
- Я по тебе очень скучала.
- Почему же тогда задержалась? Я практически решил, что ты больше не вернешься.
Левифрон обнимал ее все крепче, проводил пальцами по волосам и путался в прядях. Он был действительно рад ее видеть, но не знал, как это выразить, ибо слов было, казалось, недостаточно, чтобы передать тревогу, в которой он пребывал в последние дни, чтобы дать ей знать о мерзком копошении предательских мыслей, появлявшихся в его голове без стука и приглашения. Описать это не представлялось возможным, но можно было показать через беспокойство жестов. Филин держал Эбигейл слишком крепко для человека, который провел несколько дней в безмятежном спокойствии.

+3

5

— Как же быстро ты меня списал со счетов, — Эби беззлобно усмехнулась. — Два дня - не неделя.
Ну конечно же, он предположил плохое. Казалось, что Левифрон до сих пор не верит, что девушка с ним оставалась по собственной воли и желанию, что могла испытывать чувства. Немного кольнуло, что алхимик решил, будто Эби смогла бы бросить его таким подлым образом, без объяснений. Но все эти мысли ушли так же быстро, как и пришли. Сейчас имело значение только то, что суккубия дома, что Левифрон был ей рад. Не словами, но действиями он всегда демонстрировал девушке свою заботу, и тейаровски приятно было осознавать, что Эбигейл была дорога мужчине, что он ждал и волновался, а сейчас прижимал к себе так крепко, что казалось, больше ни за что не отпустит.
И таррэ прильнула к губам Левифрона. Целовала долго, полностью отдаваясь процессу, так, что голова кружилась, а внутри все переворачивалось. Об этом Эби мечтала все время разлуки. А прошла всего-то неделя, но девушка и правда очень скучала. Оторвалась с неохотой, лишь когда воздуха совсем уж перестало хватать.
— Жаль у нас нет сообщающихся шкатулок, я бы дала тебе знать, что задерживаюсь. Оказывается, за полгода отсутствия может накопиться куча дел. Вообще-то их могло быть и меньше, если бы Хезер не запрягла меня. Сделай то, сделай се, — беззаботно рассказывала Эби. — Ей, на удивление, подошла роль руководителя. Ей всегда нравилось все организовывать, а тут целый театр.
«Вот сейчас можно и сказать», — убеждала себя суккубия, но так и не решилась. На лице промелькнуло загнанное выражение и волнение, а память услужливо подкинула воспоминания о последних событиях. Не по своей воле, большую часть позавчерашнего дня Эбигейл провела чуть ли не в бессознательном состоянии. Артефакт, браслет в виде змеи, кусающей себя за хвост, покоился теперь в сумке, черпал энергию из носителя, а таррэ вновь и вновь к нему обращалась, что и привело к плачевному результату.
— И потом, я же оставила тебе адрес, — после краткой паузы сказала Эби. — Ты в любой момент мог приехать и утащить меня домой. Тогда бы избавил меня от мучительного выбора, что забрать с собой, а что оставить.
Вчера она как раз этим и занималась, собрала в сумку кое-что из одежды, книг и записей лекций, а так же реквизит для выступлений. За этот месяц ей наконец-таки удалось вернуться к тренировкам, а так же к практике с магическим колпаком. К сожалению второе, шло не так быстро, как в академии, там у нее были учителя, мастера своего дела, а сейчас суккубии приходилось тыкаться, словно слепому котенку. Огорчал еще и тот факт, что без шляпы несмотря на тренировки, магические силы оставались на том же уровне.
— Ну, рассказывай, как ты, чем занимался? Что, многое успевал сделать, когда я не отвлекала тебя своей болтовней?— Эбигейл провела пальцами по чёрным волосам, зачесывая их назад.
Она старалась его слушать внимательно, но нет-нет, да ловила себя на других мыслях. В голове спорили две Эби, одна из которых предлагала все рассказать, другая же дошла до того, что Левифрон уже попросил суккубию с вещами на выход пройти. Девушка одернула себя и приложила все усилия, чтобы ее внимание принадлежало только алхимику. Впрочем труда это не составило, настроение у нее скакало, и нервозность быстро сменялась воодушевлением просто от того, что Леви был рядом.

+2

6

- Два дня - не неделя.
За два дня мог поменяться весь мир, а жизнь – перевернуться с ног на голову. Последние месяцы подкидывали столько резких поворотов и неприятных сюрпризов, что теперь Левифрон был точно уверен лишь в одном – даже секунда, в которую принимается некое решение, способна иметь колоссальные последствия. Именно столько бы заняло решение Эбигейл не вернуться, все прочее – лишь промежуточный период осознания, когда Герхен бы постигал произошедшее. Разумеется, двух дней для этого было мало, вероятнее всего, он бы в ожидании смотрел в окно не менее пары недель, пока подозрение формировалось в устоявшийся факт, против которого было бессмысленно искать аргументы. Именно в течение этой пары недель, пока надежда еще не угасла бы окончательно, решение еще могло быть изменено, а суккубия бы не напоролась на запертую наглухо дверь. После истечения этого условного срока места для света в доме алхимика не осталось бы, хата окончательно отделилась от окружающего мира и погрязла бы в некой альтернативной реальности, которая очень медленно, но разворачивалась в мироощущении Филина.
Но Левифрон так старательно отгораживал от Эбигейл эту часть своих проблем с тех самых пор, как решил, что чрезмерное оголение души идет только во вред и без того шаткому контролю над происходящим, что и сейчас не собирался развивать эту тему дальше и демонстрировать как-то более очевидно, что опоздание девушки несло куда больший смысл и угрозу, чем казалось ей самой. Долгий поцелуй походил на извинение за эти два лишних дня, и Герхен оттаивал, видя, как скучала сама суккубия, пусть даже тяжелые мысли отказались полностью утихнуть, покинув его голову. Не ушла сейчас – уйдет когда-нибудь потом. В следующий свой отъезд. Или когда спадет эйфория, мрачный алхимик с трудностями перестанет казаться прекрасным принцем, а хатка в глухом лесу вдали от людей, города и вообще какой-либо жизни – домом, где она могла бы провести годы. Это решение было неизбежным, и минуты отсчитывали время до его принятия. Не сегодня – так завтра. Не завтра – так послезавтра. Возможно, он сам однажды станет не лучше своих пациентов, которых пытался спасать, когда жесткий стержень самоконтроля даст слабину и треснет. Возвращение в состояние умирания – такой же неизбежный конец. Напряжение и тревога снова поскребутся в стены, когда рядом никого не будет, а голод начнет рвать солнечное сплетение в клочья. Почему-то не получалось верить в лучшее даже в те мгновения, когда Эбигейл вот так вот нежно его целовала.
- Жаль у нас нет сообщающихся шкатулок, я бы дала тебе знать, что задерживаюсь. Оказывается, за полгода отсутствия может накопиться куча дел. Вообще-то их могло быть и меньше, если бы Хезер не запрягла меня. Сделай то, сделай се.
А суккубия не догадывалась. Герхену стоило благодарить богов за то, что преданность семье перевесила в ней любовь к нему, пусть даже за это и пришлось заплатить ожиданием и тягучим предчувствием плохого, ведь явись она раньше, она рисковала бы увидеть Левифрона далеко не в лучшем состоянии. С самого Кривого Рога он успешно прятал от нее самую мерзкую часть своих обязательств перед Темным богом, она ни разу не видела проявлений голода. Старик, так неудачно подвернувшийся под руку, сослужил Герхену хорошую службу, позволив прожить весь последний месяц тихо и без потрясений. Была бы Эбигейл столь беззаботна, останься тут в эту неделю? Слепой случай отложил ее решение, скрыв от глаз то, что она видеть совершенно точно не хотела. До следующего раза.
- Ей, на удивление, подошла роль руководителя. Ей всегда нравилось все организовывать, а тут целый театр.
Она с такой теплотой и радостью рассказывала о доме, что невольно становилось еще тягостней на душе. Здесь такого не будет, и чем дальше, тем станет тяжелее. Девушка этого, конечно, не знала, ведь пока в ее животе летали бабочки, но зато знал Герхен. На секунду на лице суккубии мелькнуло какое-то странное выражение, но Филин не придал тому значения, решил, что ей попутно вспомнилось что-то связанное с театром, ворохом домашних дел и объяснений с родными. Легко можно было представить, как суккубии было сложно придумывать ответы на скользкие вопросы волнующейся за нее матери.
- И потом, я же оставила тебе адрес. Ты в любой момент мог приехать и утащить меня домой. Тогда бы избавил меня от мучительного выбора, что забрать с собой, а что оставить.
Левифрон бы никогда этого не сделал. Он никогда бы не отправился по тому адресу и никогда не стал бы забирать Эбигейл из отчего дома силой. Если бы она так и не вернулась после некоего времени ожидания, он бы просто принял это. Суккубия же, судя по всему, наивно полагала обратное, и у Герхена не повернулся язык ее разубедить. Он предпочел молчать, позволяя ей запустить пальцы в свои волосы и зачесать их назад. Его собственная рука скользнула по спине суккубии и опустилась на девичье бедро, огладив его до самой коленки. Свободная юбка летнего платья не оставляла такого простора для воображения, как облегающие брюки, но Герхен ловил себя на том, что ему так больше нравится. Удивительно, как развернулись его взгляды на ее внешность, стоило только увидеть в ней девушку, к которой могут быть некие чувства.
- Ну, рассказывай, как ты, чем занимался? Что, многое успевал сделать, когда я не отвлекала тебя своей болтовней?
- Я все равно отвлекался, жара, знаешь ли, зверская. Читал про особенности поведения, про современные практики лечения душевных болезней, экспериментировал с успокоительными. Да, на себе. Опережая вопрос – да, я был абсолютно уверен, что ничего страшного не случится. Составил списки нужного, в следующий поход в город надо будет закупиться, там нет ничего хитрого. Несколько раз выходил в лес, там ягоды хорошо пошли, однажды сходили с Сайленсс на охоту, у нас теперь есть мясо и несколько шкур, даже оленья. В огороде сушатся. Клейма можно будет откормить, меня беспокоит, что он потерял в весе за время всей этой истории. Оправится - надо будет натаскать на зайцев, чтобы не терял охотничью хватку.
И хотя Эбигейл его вроде бы слушала, Герхен безошибочно распознал ее рассеянный взгляд, порой бесцельно блуждавший по его лицу. Именно с таким видом люди, рискнувшие задать ему вопрос, обычно слушали. Этот вид так и говорил: «Ильтар, зачем я вообще спросил?».
- Эбигейл, что случилось? Я вижу, что ты меня не слушаешь и думаешь о чем-то другом.

+2

7

— Нет-нет, я слушаю! — поспешно заверила Эбигейл — Олени в огороде, а Клейм за зайцами таскается, — но тут же осеклась, хватило одного красноречивого взгляда Левифрона, чтобы понять, что она говорит не то.
Обречено вздохнув, суккубия нахмурилась и замолчала, покусывая губы и решаясь на что-то. «Сама виновата, раз не умеешь следить за собственными эмоциями. Все, Эбс, рассказывай и выметайся».
— Ты прав, случилось, — девушка сняла руки с плеч Левифрона и сложила их на коленях. Она не знала с какой стороны подступиться к истории. — Мама подарила мне браслет... — сама же себя прервала, — Нет, не с этого... Я была в театре, меня попросили разобрать сундук с барахолки. Что-то должно было пойти на реквизит, что-то просто выкинуть. Хотя никогда не знаешь, что пригодится. Смотришь, ну полная рухлядь, а как возьмётся кто-нибудь с золотыми руками и... Ну да ладно. Сундук. Сижу, разбираю. Наткнулась на тубус, заглянула, а там записи. Я вчитываться не стала, только мельком пробежалась, похоже на всю твою тарабарщину, формулы какие-то разграмовки. Вот и решила, что здесь они ни к чему, а тебе будет интересно. Может если и ничего путного, то так, просто...
Эбигейл начинала подходить к сути, а потому волнение все сильнее на неё накатывало. Что, в свою очередь, могло привести к ненужным последствиям связанных с суккубьей силой. Хоть Левифрон и начал относиться к этим спонтанным проявлениям спокойнее, но сейчас девушка чувствовала, что в этот раз положение только усугубится. Она встала и опёрлась бёдрами о столешницу, не отходя от алхимика далеко.
— Короче, забрала я тубус вместе с записями с собой. А вот потом браслет. Мама решила заранее сделать мне подарок, раз уж я не останусь до дня рождения. Изящный, в виде змеи, которая себя за хвост кусает.
В тот момент Эбигейл вспомнилась Сайленсс. Все-таки ассури сыграла свою роль в жизни девушки. Так что подарок очень понравился.
— Сначала я даже и не поняла, что это браслет. Он был на руке, а я спокойно себе собиралась. Потом спустилась вниз, уж не помню зачем. Случайно положила руку на дверной косяк и передо мной начали возникать картинки: родители, а рядом маленькая девочка, определенно Хезер. Папа делает зарубку, чтобы посмотреть, как та выросла. Сцены менялись, девочка росла, а потом и себя увидела! Я была в шоке, попробовала несколько раз, все повторялось. Я схватилась за чашку или вазу, но ничего не произошло. Пошаталась по комнате - без особых результатов. Что-то удалось увидеть только с помощью прабабушкиного гребня, у которой было слишком бурное прошлое, старого шкафа, который стал свидетелем очень сильной ссоры, а в конце в него еще и стул прилетел. Да, наверное, и все.
Эби посмотрела на Левифрона. Возможно, она слишком разговорилась, все это лишь подводило к основному. Впрочем, почему-то не было сомнений, что два и два алхимик уже смог сопоставить. Девушка не ставила перед собой цели поразить его, заворожить историей. Не в том она была состоянии.
— А потом я вернулась в комнату и взяла те страницы. Уж не знаю, что меня дернуло. Интерес, азарт? — суккубия отвернулась к окну. — Я… я столько всего увидела, — голос стал тише. — Кажется, кто-то нашел лекарство от нашего безумия.
Таррэ замолчала, но молчание продолжилось недолго, девушка принялась расхаживать по комнате, собирая записи Левифрона в аккуратные пачки и складывая их на крае стола. Был ли против алхимик, в этот момент ее мало волновало.
— Конечно, это бред. Наваждение. Просто шуточный артефакт выдумывает какие-то истории, играет с моим воображением, желаниями. Но нет, я же потом прочитала все, что там было. Этот безумный таррэ и впрямь полагал, что нашёл лекарство. Да кто станет верить россказням старика, опираясь лишь на оборванные страницы? К тому же явно больного! — Эби прекратила свое занятие, потому что от нервов руки стали дрожать, а потому скрестила их на груди и застыла. На мужчину не смотрела, казалось, что о его присутствии даже забыла. Мысли, крутившиеся в голове, вырывались наружу, вытаскивая за собой потаенные страхи и желания. — Как же хочется в это поверить. Не придётся ждать этого приговора. Гадать, будет ли у меня эти двести пятьдесят - триста лет, или же дети повторят судьбу отца? Может ли раннее развитие безумия передаваться по наследству? Помочь себе, помочь ему. Не превращусь в овощь от Арбора, не стану неуравновешенным чудовищем, буду помнить...
Суккубия прикрыла глаза и провела руками по волосам, сцепив ладони потом на затылке в замок.
— Но даже если это правда и, о чудо, без значительных побочных эффектов... Нет... нет, я не могу. Очередная погоня за сказкой, о которой просить и не посмею. Учитывая то, что видела, надо забыть обо всем. Ничем хорошим это закончиться не может, а я не хочу и не смогу, если ты возненавидишь меня также, как и Аль.
И только после всего сказанного она посмотрела на алхимика.

+3

8

- Нет-нет, я слушаю! Олени в огороде, а Клейм за зайцами таскается.
Почти, да не совсем. Левифрон смотрел на нее и ждал, ибо теперь уже они оба знали, что далеко не все так уж радужно, как Эбигейл пыталась показать, а сама девушка из рук вон плохо врала, если ее что-то беспокоило. Но было видно и другое – что откровенность дается ей не менее тяжело, чем ложь, она долго колебалась и кусала губы в сомнениях, пока наконец не заговорила снова. Трепет и нежность исчезли, будто их и не было, осталась одна лишь тревога.
- Ты прав, случилось, - и суккубия убрала руки с плеч Герхена, как-то немного обреченно сложив их на коленях. На него она больше не смотрела и, кажется, полностью погрузилась в то, что не давало ей покоя. Чем дольше она собиралась с духом, тем сильнее мрачнел Левифрон, ибо в его представлении подобную реакцию могло вызвать только нечто исключительно страшное.
Эбигейл начала издалека, даже слишком издалека. Герхен молча слушал и про театр, и про реквизит, и про тубус. Упоминание записей заставило научный интерес зашевелиться внутри, но не более того – сейчас в приоритете стояли вещи более важные, требовалось разобраться с тем, что же так беспокоило суккубию, обычно вполне себе жизнерадостную и открытую. Но создавалось впечатление, что в тех записях и была соль, ибо нервозность девушки заставила ее отстраниться и встать, нарастив дистанцию. Герхен нахмурился, но смолчал.
- Сначала я даже и не поняла, что это браслет. Он был на руке, а я спокойно себе собиралась. Потом спустилась вниз, уж не помню зачем. Случайно положила руку на дверной косяк и передо мной начали возникать картинки: родители, а рядом маленькая девочка, определенно Хезер. Папа делает зарубку, чтобы посмотреть, как та выросла. Сцены менялись, девочка росла, а потом и себя увидела!
Рассказ принимал все более фантастический вид, но едва ли этому приходилось удивляться в мире, где магия творила воистину чудесные вещи, и с каждым годом маги-исследователи и мастера артефакторики успешно ломали границы возможного, реализуя все более смелые полеты изобретательской мысли. Филин не знал ничего об артефактах и зачаровании, но вполне допускал, что мог существовать на свете браслет, который показывал бы события прошлого в той обстановке, в которой находился. Но и это не пробило его на любопытство, ибо едва ли воспоминание о какой-то давней ссоре, летящих стульях или даже любимой бабушке могло настолько вывести Эбигейл из равновесия. Она по-прежнему ходила вокруг и не касалась сути, а Левифрон так и не ответил ничего на ее длинный монолог, даже когда она наконец посмотрела на него, а не блуждала взглядом где угодно еще.
- А потом я вернулась в комнату и взяла те страницы. Уж не знаю, что меня дернуло. Интерес, азарт? Я… я столько всего увидела. Кажется, кто-то нашел лекарство от нашего безумия.
Тяжкий вздох напросился сам собой, но Герхен его сдержал, продолжая наблюдать за суккубией тяжелым взглядом. А она не находила себе места, оторвалась от стола и принялась ходить по скромному пространству кухни, а после и вовсе не нашла лучшего применения беспокойным рукам, нежели пустить их в сторону записей Левифрона. Она складывала их в красивые стопочки – а алхимик все больше хмурился. Он терпеть не мог, когда кто-либо порывался навести порядок в его рабочих бумагах, и этого оказалось почти достаточно, чтобы разорвать молчание. Но снова заговорила Эбигейл, и Филину пришлось заставить себя просто отвести взгляд от нарушенного порядка на столе и более туда не смотреть.
- Конечно, это бред. Наваждение. Просто шуточный артефакт выдумывает какие-то истории, играет с моим воображением, желаниями. Но нет, я же потом прочитала все, что там было. Этот безумный таррэ и впрямь полагал, что нашёл лекарство. Да кто станет верить россказням старика, опираясь лишь на оборванные страницы? К тому же явно больного!
Да, именно в этом была суть. Десятки, а то и сотни ученых, врачей и алхимиков бились над загадкой безумия таррэ, можно было представить, какой приоритет этим изысканиям год за годом отдавали правители этой расы и какие регалии могли быть обещаны тому, кто нашел бы решение. Но именно потому, что вопреки всем этим благодатным условиям панацея так и не была найдена, история Эбигейл и звучала как бред. Бред, который девушка, вполне ожидаемо пребывающая в ужасе от того, что однажды сойдет с ума, легко приняла за чистую монету. Ей хотелось верить, что надежда есть. И вот в этом и была причина ее беспокойства, ведь по ее горячечным рассуждениям было видно, насколько же она зациклилась на увиденном с помощью браслета. И это в свою очередь тревожило самого Филина.
- Но даже если это правда и, о чудо, без значительных побочных эффектов... Нет... нет, я не могу. Очередная погоня за сказкой, о которой просить и не посмею. Учитывая то, что видела, надо забыть обо всем. Ничем хорошим это закончиться не может, а я не хочу и не смогу, если ты возненавидишь меня также, как и Аль.
И тем не менее, это было именно то, чего она хотела. Герхен подался вперед и оперся локтями о столешницу, все так же не сводя глаз с Эбигейл.
- Я не возненавижу тебя, как Аль. Ты не натворишь и десятой доли того, что сделала она, потому что ты другая, ты не станешь через трупы преступать из-за своих хотелок. И через меня не переступишь, - говорил он спокойно и в некоторой степени даже холодно. Не потому, что его разозлили слова Эбигейл, а из-за того, что она себя сравнила с лоддроу, которая не вызывала ничего, кроме одного лишь отвращения. – Ничего страшного не случится, если я посмотрю те записи. Буду откровенен – я в такие сказки не верю, если вся фатарийская наука не смогла найти лекарство, то что может сделать один старик, который уже к тому времени заболел и растерял остатки рассудка? Быть может, артефакт показал тебе и вовсе что-то другое, а ты восприняла все так, как захотела. Но тебя все это тревожит, и если тебе станет спокойней, я согласен глянуть на твою находку.

+2

9

Из тех мест, который потом отыграю во флешбеках http://i.imgur.com/Sahjk3d.png

Начало игры
12 число месяца Хитрости Криури 1647 года, около полудня

Так повелось, что самые страшные стихийные бедствия называют женскими именами. Комплимент это или издёвка  – каждый решает сам. Но спорить глупо, ибо столько бед, сколько может принести гнев одной женщины, способен причинить только распространившийся мор. Если и это утверждение не вызывает доверия, то стоит просто еще некоторое время внимательно последить за девушкой, держащей свой путь в окрестностях города Хартада через лес перемен.

Воспоминания от 22 числа месяца Благоухающей Магнолии 1647 года
…Когда казнили брата, Ремили стояла в первых рядах жадной до крови и зрелищ толпы. Не сводила взгляд ни на секунду. Вот он спускается с седла, вот его подводят к эшафоту. Рогнеда без дрожи зачитывает приговор. Девушка ловит себя на мысли, что никогда не смогла бы так. Это глубоко врезается в сознание.
Не хочу так, не могу, ТАК нельзя…
Брат кидает мимолетный взгляд на толпу. Реми становится страшно, что вот сейчас он увидит её, а еще хуже – мать и отца, которые тоже пришли. Им казалось, что грех сына и их грех тоже, поэтому обязали себя смотреть. Было до озноба страшно, что, встретившись взглядами, кто-то из семьи не выдержит. Вся боль прорвется наружу. Можно ненавидеть брата, когда он в бегах с собственным неудачным творением, но нельзя, когда эшафот и петля так близки. Счастье, что это был лишь миг. Брат никого не искал и никого не видел, просто шел навстречу закономерной для предателей участи.
В справедливости казни Ремили сомневалась не могла. Создал чудовище, взорвал кузнецу, убив и покалечив своих соратников, бежал, будучи алхимиком, а значит посвященным в тайны гильдии… Разве может тут идти речь о излишней жестокости? Единственным, что надоедливым червяком копошилось в душе девушки, были мысли о сути и причинах поступков брата.
Он ведь поехавший фанатик. Алхимия была ему и матерью, и подругой, и женой. Не представлялось возможным, чтобы что-то ещё разожгло в братце такой интерес. Достаточный, чтобы кинуть все свои формулы, составы, ингредиенты, бесценные фолианты и уникальную почву для экспериментов – трансмутацию. Как и ради чего он все бросил?..
Для ответов уже было поздно. Ремили оставалось ждать лишь последнее слово. Возможно, за миг до смерти брат приподнимет завесу тайны. Пусть он скажет хоть слово: имя, название места, страницу книги, что угодно – синори докопается до истины. Одно лишь слово!
Ответом, как впрочем и всегда, стало молчание. Левифрон уносил свои тайны в могилу. Сердце Ремили сдавила острая, как от десятка вошедших игл, боль. Боковым зрением она видела, что отец прижал мать к груди и отвел взгляд. Но Реми смотрела.
Не брат – преступник. Никогда не найти оправданий его предательству. Пусть смывает своей кровью. Он сам выбрал путь, ему не нужна ни семья, ни твоя глупая жалость. Он лжец, беглец, отступник, убийца, предатель…
Леви конвульсивно дернулся в петле. Ремили, стиснув зубы, смотрела. Как же она жалела, что нельзя так же «стиснуть» глаза, чтобы эти проклятые слезы перестали течь. Отчего они, если разум все понимает?
…Ремели Герхен прокручивала казнь в голове, вспоминая всё с пугающей точностью, кроме одной детали... Внутри шла страшная внутренняя война. Нужно было во что бы то ни стало прекратить исправлять последние секунды на другую картинку: она срывается с места, нет, не под конец, лучше тогда, когда палач только тянулся к рычагу, и, скинув петлю с шеи брата, забрасывает себя с ним в телепорт. И так тысячу тысяч раз. Всегда удавалось отлично. Это было так легко. Один ловкий прыжок до брата, одна несложная комбинация рун, и Леви остается Леви, а не бьющимся в петле телом.
Потребовалось нечеловеческое усилие воли и три дня лихорадки, чтобы прекратить эти мерзкие фантазии. Левифрону место на виселице. Собаке собачья смерть.


– Мальчик, не волнуйся ты так. Твоя хозяйка сама всех волков покусает. Пройдем еще разок вот по этому широкой дорожке и свернем к ближайшей деревне, я тоже устала.
Высокая, худощавая девушка в пыльной и потрепанной одежде брела по лесу, держа под уздцы неказистого бурого жеребца и ласково что-то приговаривая, чтобы пугливое животное меньше нервничало. Конь, которого хозяйка звала Яблочком, был с ней недавно и не был готов к тому, что придется так много ходить. Животное, всю жизнь проведшее на небольшом огражденном лугу, и подумать не могло, что двуногие бывают такие неугомонные.
Ремили Герхен уже не мыслила своей жизни без движения вперед. В крепости Налия она жила, как бумеранг, который владелец пускает только затем, чтобы он вернулся, обагренный кровью врагов. Теперь же синори была вольна идти, куда ей вздумается.
Ловчая покинула родные края на 28 день месяца Благоухающей Магнолии. Ещё слабая после нежданной лихорадки она с присущим ей несгибаемым упорством отвергла все уговоры родни остаться и отправилась в путь. Таково было единственное верное решение. После смерти брата и похищения его тела мысли Ремили о корнях произошедшего превратились в настоящую болезнь, сводящую с ума. Невозможно было жить с этим роем голосов в голове. Единственная возможность от них избавиться – вернуть тело и узнать всю темную историю побега самой.
Ремили, непривыкшая сомневаться в своих решениях, быстро собралась в путь. Она осознавала, что это тоже сродни предательству – бросить свою семью в такое время и уйти со службы в клане. Рогнеда ненавязчиво намекнула, что поиски казненного Левифрона могут стоить синори всех немалых перспектив в гильдии. Ремили лишь повела плечами.  Брата и так вздернули на виселице, к которой он по своей воле пришел, неужели этого мало, чтобы смыть позор с его имени и похоронить по всем обычаям?  Да и где искать ответы на вопросы, как не у того человека, который вынул Левифрона из петли, тогда как даже его семья на это не пошла?
Так Ремили впервые оказалась на большой дороге. Она была готова к этому: составила с соратниками, которые уже бывали в странствиях, перечень мест, куда можно добраться за неделю с поклажей в виде трупа, собрала котомку, выбрала лучшую кобылу и изучила карту. Но путь все равно оказался немилосерден к синори. Хотя следы загадочного всадника (а вернее, всадников) нашлись быстро, распутывать их становилось с каждым днем сложнее…
Спустя месяц погони Ремили уже сама не понимала, что ищет. У нее было время подумать. И, как водится, она запуталась окончательно. Не подвергалось сомнению только то, что существовали  кодекс и семья, а между ними стоял выбор. И Ремили тогда, в месяц Благоухающей Магнолии, его сделала. А дальше начинались непролазные философские дебри. Не в силах долго блуждать по ним, Ремили отложила все тяжелые вопросы до конца пути. А пока получалось так, что в один день она засыпает, оплакивая своего бедного брата, а уже в следующий осыпает проклятиями и грозиться прикончить его хладый труп ещё раз.
Вторая вещь, насчет которой сомнений не возникало, разгадка истории с Ракшасой. Ради нее, собственно, Ремили и тыкалась из города в город, используя все возможные и невозможные способы поиска. Она же не дура, думать, что некие люди до сих пор таскают с собой явно уже не самый свежий труп брата.
И вот, одним богам ведомые шутки судьбы привели Ремили Герхен в лес перемен. Из чистого упрямства синори поставила себе цель обойти его вдоль и поперёк, заглядывая под каждый кустик. Хотя в этом случае она скорее оправдывалась мыслями о миссии. Просто в тенистом лесу было приятнее и полезнее ходить в такой зной, чем скакать в город, где жители снова оплюют с ног до головы и отправят спать в хлев. Ремили хватило полутора месяцев странствий, чтобы понять важную для монстролова вещь – самые страшные чудовища прячутся под масками людей.
Ты ведь и сам должен понимать, что здесь хотя бы есть тень. Погляди на меня, глупая ты лошадь, я уже и на человека не похожа. Волосы высохли, как солома, всё в этой пыли, пОтом несет почти как от тебя, красавец. Мы уже на обратном пути, а реку так и не нашли. Нас таких в городе камнями закидают, понимаешь, скотинка? – продолжала болтать с Яблочком Ремили, пока её взгляд не упал на узкую тропинку, которую с первого раза заметить было очень сложно. Что-то кольнуло в груди, но синори списала это на чудовищную жару.
Тут мы с тобой еще не ходили. И не пойдем, тебе нужно будет ждать меня здесь. Слишком уж узко, будешь потом жаловаться, что ветки тебе все глаза искололи, – бормотала девушка, привязывая Яблочко к приметному крупному дереву. – Жди, Яблоко, я скоро вернусь!
Ловчая все еще надеялась, что тропка выведет ее к спрятанному источнику или хотя бы ручейку, но она шла, а шума воды так и не было слышно.
Зато вскоре синори увидела хижину. Со всех сторон плотно закрытая стройным рядком деревьев, она была удивительно обжитой. Из-за открытых окон и лесной тишины до ловчей доносились голоса ее жителей.
Первым желанием Реми было просто зайти внутрь, поздороваться со всеми и побыстрее найти ванную. Вряд ли кто-то стал бы мешать в этом возникшему из неоткуда монстролову. Наверно, Герхен так бы и сделала, предварительно заготовив защитную комбинацию рун, если бы чей-то мокрый нос не уткнулся ей в руку. От неожиданности она повернулась и чуть не завопила, но увиденное надолго лишило её голоса.
Рядом с ней, высунув язык, стоял Клейм. Сомнений не могло быть, эта собака была та самая – первый удачный опыт Леви в трансмутации, его верный друг и защитник. Реми частенько дурачилась с ним, пока брат просиживал штаны за созданием очередного алхимического шедевра. И синори точно знала, что пёс никогда не признает хозяином никого, кроме её брата. Она давно похоронила для себя пса, который, по ее мнению, умер от тоски рядом с трупом Леви. Но вот он, живой, хоть и немного исхудавший, сидел и лизал её руку, счастливо виляя хвостом. В этот момент, Ремили показалось, что отзвуки голоса из дома очень похожи на интонации Левифрона.
Мир поплыл перед глазами так, будто его крутанули как детскую игрушку-юлу. Пока разум осторожничал и пытался строить планы на этом тонущем корабле, эмоции грозили разорвать щуплое тельце синори. Неясна была даже природа этих переживаний, но ватные ноги уже несли Ремили к двери в хижину. Она была распахнута настежь и ловчая не колеблясь вошла внутрь. Сложно сказать, откуда в ней взялись эти безрассудство и смелость. Она не достала из сумки нож, не окружила себя ни одним защитным заклятием, не подумала, что все ловушка… Просто мираж. Зной и солнце пошутили злую шутку. Хижины нет. Реми просто упала с лошади от перегрева, и теперь Яблочко лижет её руки и тихонько ржёт.
Но оказалось, что ржал вовсе не конь, а сам Тейар, направивший с легкой руки синори в эту богом забытую хижину.
Левифрон, а это был без сомнений он, сидел, опершись локтями на столешницу, и как ни в чем ни бывало что-то рассказывал. Шок, смятение, ужас. Ремили подавила дурацкий смешок, возникший из-за чувства, будто бы она бесцеремонно вмешалась в чей-то быт, и лучше бы ей извиниться и выйти. Дальше – хуже. В голове пустота. Перед глазами пелена, алее крови. Нет сил ничего понимать и осмысливать.
Пальцы, перед тем как сжаться в кулак, свело в попытке создать простейшую руну огня.  Вспышка, пущенная в пол, вышла яркой и горячей, оставив черный след на дереве. Зубы скрипнули так, что едва не стерлись в пыль. Из глаз брызнули злые слёзы.
ЛЕВИФРОН, – заревела Ремили так, что даже Клейм, крутящийся рядом с девушкой, присел и поджал хвост.

Отредактировано Ремили (2018-03-17 11:01:53)

+6

10

Я не возненавижу тебя, как Аль. Ты не натворишь и десятой доли того, что сделала она, потому что ты другая, ты не станешь через трупы преступать из-за своих хотелок. И через меня не переступишь.
И вроде бы говорил спокойно, и слова звучали обнадеживающе, но у Эбигейл все равно все внутри сжалось. Он просто сидел и смотрел, а нервы девушки натянулись как струна и готовы были порваться от легкого дуновения ветра. Если бы алхимик просто оказался рядом... Но Левифрон как всегда был серьёзен, и, конечно же, это хорошо, хоть кто-то из них должен продолжать дружить с собственной головой. Но Тейар его побери! «А, минуточку, уже». И тут же ей сделалось ещё более неловко и за свои слова, и за мысли.
Ничего страшного не случится, если я посмотрю те записи. Буду откровенен – я в такие сказки не верю...
«Конечно, для этого у тебя есть я. Наивная девочка, мечтающая о мире во всем мире и лекарстве от неизлечимого недуга».
... если вся фатарийская наука не смогла найти лекарство, то что может сделать один старик, который уже к тому времени заболел и растерял остатки рассудка? Быть может, артефакт показал тебе и вовсе что-то другое, а ты восприняла все так, как захотела. Но тебя все это тревожит, и если тебе станет спокойней, я согласен глянуть на твою находку.
Да, все это звучало более чем разумно, и сама Эбигейл заявила о том, что все бред, что девушка оставит эту историю в прошлом, что и сама не верит. Но в голове назойливой, болезненной занозой сидела мысль, что она надеется.
Порой для великого открытия достаточно и одного безумца, — негромко, неосознанно, но вполне отчетливо произнесла Эби, виновато опуская глаза.
Он был прав, не станет суккубия подвергать жизни угрозе, разве что только свою собственную. Но также Эбигейл чувствовала, что не сможет решиться куда-то ломануться без поддержки Левифрона. Да и надо ли? В конце таррэ может ждать только разочарование. Ну правда, столько умов бьется над болезнью, никто даже не приблизился к разгадке возникновения безумия, что уж говорить о лечении.
Какая-то яркая вспышка привлекла внимание Эбигейл, та вскинула голову и замерла.
Ой, - только и смогла выговорить девушка, глядя на взъерошенную незнакомку. Невооружённым взглядом было заметно, что дамочка не в себе.
ЛЕВИФРОН, - взревела незнакомка, и у суккубии тут же застряли все вопросы, которые она собралась было задать.
«Это кто ещё такая? С кем он тут успел познакомиться за эту неделю?!» Но нет, на алхимика это совсем не походило, а потому никакого объяснения Эбигейл не находила.
Но незнакомка выбрала крайне неудачное время, чтобы вот так вот ворваться в жизнь Эби без стука и приглашения, да и ещё, судя по чёрному пятну на полу, портить ее жилище! И струны лопнули.
Твою ж налево! Совсем сдурела, что ли? - повысив голос, заговорила таррэ. — Если уж я захочу спалить свой дом, то справлюсь собственными силами! Ты, блин, кто такая?

Отредактировано Эбигейл (2018-03-17 06:09:10)

+6

11

- Порой для великого открытия достаточно и одного безумца.
Мог ли он вытравить из ее сознания идею о сказке? Едва ли. В чем-то они с Аль все же были похожи, вероятно, как и тысячи других девушек, даже самые прагматичные из которых все равно оставляли место в своей душе для надежд и чаяний самого смелого толка. Да и можно ли было в том упрекать суккубию? Наверняка почти каждый таррэ хотел бы найти лекарство от врожденного недуга, от которого попросту не было спасения. Нельзя было судить тех, кто жил с пожизненным приговором с рождения, и обвинять в том, что робкая вера в лучшее всегда имела место быть. Ведь как иначе? Разве он сам жил как-то по-другому? Нет, он тоже пытался хвататься за призрачную надежду о том, что когда-нибудь его жизнь станет менее отвратительной, а все последствия произошедших событий однажды сгладятся, станут почти терпимыми. Герхен знал, что этого никогда не произойдет, но если бы принял это до конца, поставил бы себя перед фактом в самый последний и решающий раз, причин оставаться в живых у него не осталось бы. Никакое мимолетное счастье и тепло находящейся рядом Эбигейл не смогли бы компенсировать бессмысленность происходящего. Поэтому вопреки тому, что будущее было ясным и беспросветным, на его счет не могло быть ни сомнений, ни вопросов, оно явило себя совсем недавно, сыграв на нервах и вывернув наружу снова, как в день казни, Герхен предпочитал закрывать на него глаза и отрицать. Потому что иначе было слишком страшно.
- Мне проще поверить в открытия какого-нибудь менее безумного безумца. Свои, например. Даже удивительно, как ты, имея алхимика под рукой, никогда не просила его заняться этой проблемой.
Из этого разговора мог бы получиться воистину занятный диспут, но свершиться тому было не дано. За спиной раздался шорох, затем Герхен увидел удивление Эбигейл, ибо она явно узрела кого-то, и уже начав поворачиваться, краем глаза он заметил вспышку. А после услышал рев, нет, даже вой, какого не бывает даже у загнанного в угол раненого медведя, свирепого до крайности, готового рвать и убивать, лишь бы только утащить кого-нибудь еще за собой. Левифрон слышал голос, слышал свое имя -  парализующий ужас прошел сквозь его тело, перехватывая дыхание и запирая все возможные слова внутри. Алхимик едва заставил себя все-таки повернуться до конца и поднять глаза. И боги были свидетелями, то мгновение, в которое они с ворвавшейся в хату незнакомкой смотрели друг на друга, длился вечность.
Это было похоже на рок. Или, если угодно, на мировую справедливость. Или на закономерный исход, подразумевавшийся изначально. Пока темный бог создавал для себя новое дитя, посланница совсем другого провидения шла по его следу, и не иначе как божественной волей всего светлого пантеона можно было назвать ее успех, в результате которого она стояла сейчас у порога хаты, затерянной где-то на подступах к Соноре. Они оставили много следов, но все они обрывались в Мандране. Даже лучшие ищейки Мернота не могли выйти на этот лес своими силами, не могли найти в нем дом одного единственного отшельника, не могли обнаружить в этом доме то искомое, ради которого прошли неизвестно сколько верст. Приговор был зачитан, и тень виселицы легла на лик осужденного. Он мог бежать сколь угодно долго, но все тропы привели бы в одну единственную точку. В этом была логика мироздания, и именно эта истина на секунду заставила ужас отступить, сменившись неким обреченным пониманием. Этот момент перевернул все вверх дном, вывернул наизнанку и сделал другим. То, что почувствовал Левифрон, невозможно было описать, для того не существовало слов, а внутри все сжалось, совсем как в тот раз. Страх и обреченность, а вторила им правильность. Да, так было правильно, кто бы что ни говорил. Пусть даже внутренности связывались узлом, а слова застревали в горле при виде сестры, ведь он не мог сказать и объяснить. Она бы не услышала и не поняла, не до тех пор, пока лицо ее было перекошено злобой, а из глаз неконтролируемо текли слезы. Обида? Боль? Ярость? Это ей следовало говорить, не ему. Тем методом, который сейчас бился у нее висках и заставлял пальцы сжиматься в кулак.
Это было то же чувство, как и на эшафоте. Они могли с ним делать все, что хотели, ему было все равно. Богам было мало бесконечной вины, самобичевания и раскаяния, они все еще хотели его крови.
«Тогда будет вам кровь. Забирайте всю и захлебнитесь, наконец».
И невзирая на окрик Эбигейл, на это преставление со взрывающимися рунами и рев, сотрясший окрестный лес, Филин просто встал и в два шага подошел вплотную к сестре.
- Что ты теперь будешь делать? Ты искала труп, а нашла меня живым. Что дальше?
Левифрон смотрел на нее в упор и ждал.

+5

12

Когда Леви было десять лет, он пропал. В один день не вернулся от наставника ни через час, ни через два. До этого про лазутчиков и похитителей детей в крепости Налия не думали, но предположить это было возможно. Мернот никто не любил, а похитить ребенка уважаемой семьи было делом хоть и сложным, но благодарным. Мать сразу ударилась в слезы и причитания. Отец мрачнее тучи ходил вместе с тетушкой Рогнедой, расспрашивая всех о сыне. Ремили же за эти пару часов стала похожа на загнанную лошадь. Она носилась по всей крепости. Переворачивала столы, вытряхивала барахло из сундуков, по тёмным лестницам спускалась в подвалы. Она была в отчаяние. Не уследила за маленьким братом, который, возможно, сейчас в страшной опасности. На четвертый час поисков она свернула к библиотеке. Была у нее привычка плакать там, когда учителя отбивали руки до синяков из-за плохо начерченных рун.
Реми направилась в самый укромный угол пустующей библиотеки. Это была случайность сродни той, которая случится через семнадцать лет в заброшенном жилище лекаря.
Брат сидел между стеллажами среди разбросанных по полу фолиантов и книг. Все они, конечно, были посвящены алхимии и не должны были попасть в руки ребенка. Леви смотрел на сестру взглядом загнанного в угол зверька. Он вымотал семье все нервы и был пойман с поличным. И почему-то даже в свои десять лет он не верил, что в Реми преобладает сейчас не злость и раздражение, а просто радость видеть его живым и здоровым. Он не относился к семье так, как его старшая сестра. Для него существовали правда и ложь, добро и зло, искупление и вина, спасение и предательство, но не было того, что спутывало эти понятия в один клубок и усложняло все до невозможности. Уже тогда.
Леви, сидя в пустой библиотеке, крепче схватился за фолиант и, глядя в глаза сестре, обреченно спросил:
– Что, маме расскажешь? Что ты теперь будешь делать?
Прошло семнадцать лет, и Ремили снова слышала этот вопрос. Заболело в груди. Уже не иголки втыкались в её сердце, а раскаленные щипцы сжимали его внутри. Он до сих пор не поверил в то, что нужен кому-то кроме себя и своей алхимии. Любой – мертвый, живой, лживый, обезображенный, выдернутый из нормальной жизни, как сорняк. Сей факт не отменяет справедливости, но эта слепая любовь всегда будет чуть выше ее.
Леви стоял в десятке сантиметров от сестры. Ненавистные слезы и не думали останавливаться.
– Что ты теперь будешь делать? Ты искала труп, а нашла меня живым. Что дальше?
Это было невозможное, худшее испытание. Как иголки под ногти, как четвертование, как крыса прогрызающая себе путь сквозь живот. И Ремили его не выдержала. Одна секунда слабости. Можно же такой сильной синори хоть раз себе это позволить?
Она обхватила брата руками и прижалась щекой к его плечу. Тощее тело дрожало и билось. Слезы все текли и текли, оставляя расползающееся солёное пятно на белой рубашке брата. Это длилось считанные секунды. Ремили сделала вдох, который получился рваным и безумно жалобным на фоне её недавнего гнева и жестких слов Левифрона, сжала брата в объятиях чуть крепче, будто прощаясь, и отпрянула.
Герхен отвернулась, желая скрыть мерзкие слёзы, которые никак не хотели останавливаться, и отошла чуть назад. Быстро забегали длинные пальцы, рассекая воздух линиями и точками. Ногти оставляли светящиеся знаки, которые сплетались между собой, образуя паутину рун. Это, правда, было похоже на работу паучихи, потому что Ремили создавала рунную ловушку для брата и рыжеволосой девушки. Её синори не успела даже толком рассмотреть. Услышала только раздраженную фразу, которая в другой ситуации спровоцировала бы нешуточный конфликт. Уж в словесных перепалках Реми никогда не прочь была поучаствовать. «Никогда» за исключением тех случаев, в которых она случайно встречает своего повешенного брата живым. Поэтому сейчас у Герхен лишь мелькнуло в голове, что братец обзавелся уж очень невоспитанной прислугой. Мысли о том, что девицу с Леви может связывать что-то кроме отношений няньки и больного алхимией дитяти, Ремили не допустила бы даже в трезвом уме.
Руны были готовы очень быстро. Они запечатали окна и двери, закрывая выход. Сильно трудиться синори была не в состоянии, да и существовала угроза того, что брат может помешать. Поэтому несколькими паучьими движениями Реми просто запечатала дверь и окна. Снять такую защиту мог и новичок в рунной магии, но брат не был даже им. Поэтому он и его служанка оказались на какое-то время заперты в доме.
Ремили всё ещё стояла спиной. Резким жестом она стерла с лица дорожки слёз, размазывая пыль и грязь. Чтобы не реветь, как дура, нужно просто не смотреть.
Я шла… – голос Ремили предательски сорвался, вызывая в ней новую вспышку раздражения. - – Выслушай меня. Я долго шла за тобой. Тогда, в Налии, ты ничего не объяснил. Как мне было жить с этим? Как я могла принять твою смерть, не представляя даже, из-за чего ты решил сам к ней прийти? Это не любопытство, Леви. Ты не имеешь права поступать так со мной, с родителями… Неведение хуже любого горя и любой боли. С этим нельзя было смириться,  и я таскалась по миру, чтобы вернуть домой твоё тело и распутать тот клубок, который начался с Ракшасы и закончился твоей смертью. Я хотела узнать все от похитителей твоего тела, но раз ты жив… Ты сам мне всё расскажешь.
Вопросов было так много, что девушка сдерживалась из последних сил, чтобы не начать задавать их. Этого не стоило делать хотя бы из-за слез, которые едва-едва остановились. Ремили все ещё пребывала в состоянии аффекта. Она просто повторяла затверженный за время путешествия монолог, где-то на краешках сознания осознавая, что он не совсем уместен. Она должна была сказать его тем, кто похитил тело брата, окажись они не просто больными сектантами, а его знакомыми или соратниками. Но приходилось говорить это самому Левифрону. Живому. Это был главный вопрос, о котором было жутко даже думать. Страхов и чувств было слишком много. Девушка боялась разлететься на куски от пожара, что бушевал у нее внутри. Она знала только один способ прекратить эти мучения – поступить по чести и кодексу. Законы тем и хороши, что убивают в нас всё личное и живое, предлагают себя в качестве опоры в самых шатких положениях. Ремили ухватилась за эту опору.
– После твоего рассказа я дам тебе выбор: либо я возложу на себя полномочия суда и палача, а ты примешь смерть от моей руки, либо я доставлю тебя в крепость Налия, и ты умрешь там. Не важно, почему ты жив. Но пока это так – ты предатель.
Как хорошо, что она всё ещё стояла спиной. В голосе звенела сталь, а слезы все так же бешено струились по щекам, размазывая грязь и пыль. Боги, как же она ненавидела себя в этот момент…

Отредактировано Ремили (2018-03-18 17:09:29)

+5

13

Ответа Эбигейл не получила, возможно, потому что никто его давать не собирался, а может и потому, что Левифрон в считанные мгновения оказался в непосредственной близости от незнакомки. 
Что ты теперь будешь делать? Ты искала труп, а нашла меня живым. Что дальше?
«Труп. Неужели Мернот?» Эби тихо подошла поближе, впрочем на неё никто не обращал внимания. Она нервно сглотнула, желая рассмотреть девушку. Бледная, хрупкая, с глазами цвета янтаря и вертикальным зрачком. «Синори? Ллайто? Не помню. Хотя, конечно, и ассури может оказаться, но вроде у них больше именно их. Те двое тоже были с такими глазами». Мернот был больной темой для Левифрона, а потому суккубия старалась избегать подобных разговоров, ей жутко не хотелось бередить его раны. Но узнать хоть что-то о гильдии девушке казалось важным, и пока она была в Сар-Тараке, то прочитала о Мерноте все, что только удалось найти. Не из праздного любопытства, а лишь за тем, чтобы  хоть на шаг приблизиться к пониманию Левифрона и того, что происходило у него на душе. Если бы это было так же просто, как прочитать книгу.
Последующее действие девицы невольно заставило Эбигейл стиснуть зубы, каких сил ей стоило смолчать, глядя как та обняла алхимика. Впрочем, таррэ отметила, он не ответил взаимностью. Объятия длились недолго, а потом девушка немного отошла и отвернулась. Эбигейл перевела взволнованный взгляд на Левифрона, но увидела лишь напряженный, строгий профиль.
Выслушай меня. Я долго шла за тобой. Тогда, в Налии, ты ничего не объяснил. Как мне было жить с этим?
Эбигейл казалось, что у неё постепенно земля уходит из под ног. Да, теперь уж точно было ясно, откуда пришла незнакомка. Но как она их нашла? 
Ты не имеешь права поступать так со мной, с родителями…
После этих слов в суккубии зародилось предположение, что она может оказаться сестрой алхимика, о которой он однажды вскользь упомянул. Естественно, в подробности не вдавался, а Эби на них и не настаивала. Думать так, ей было приятнее, чем допустить что-то другое.
... и я таскалась по миру, чтобы вернуть домой твоё тело и распутать тот клубок, который начался с Ракшасы и закончился твоей смертью. Я хотела узнать все от похитителей твоего тела, но раз ты жив… Ты сам мне всё расскажешь.
Эбигейл не составило труда понять, что Ракшасой звали девушку, которую не удалось трансмутировать. Тогда на постоялом дворе Левифрон не называл ее имени. Суккубия оценила иронию, опять она стала свидетелем чужого прошлого, пытаясь сложить историю по кусочкам.
После твоего рассказа я дам тебе выбор: либо я возложу на себя полномочия суда и палача, а ты примешь смерть от моей руки, либо я доставлю тебя в крепость Налия, и ты умрешь там. Не важно, почему ты жив. Но пока это так – ты предатель.
Нет, — земля не просто уходила из под ног, она рушилась. — Нет! Не будет ни того, ни другого.
Эбигейл решительным шагом обошла незнакомку, и уставилась прямо на заплаканное лицо.
Вы уже раз попытались, не удалось, - говорить спокойно не выходило, жизнь только стала спокойной, и Эби снова почувствовала счастье, и раз, в одно мгновенье страх, отчаяние, лихорадочные мысли о том, куда бежать теперь. - Этого более чем достаточно! Он ответил за свои преступления. Да, судьба распорядилась иначе, он выжил. Левифрон дорог тебе, я вижу это, иначе ты бы не рыдала тут. Оставь все как есть, вернись домой и скажи, что не нашла никого и ничего. Разве Мернот не получил свое?
Таррэ без всякого стеснения смотрела в глаза незнакомки, жалея, что не умеет читать мысли. Как же хотелось получить подтверждение, что слова ее возымели хоть какой-нибудь эффект.
Если для тебя так важно свершить суд, то считай это изгнанием. Куда более жестокое наказание для человека с совестью.
Даже сейчас суккубия помнила слова Левифрона после встречи с согильдийцами: «Когда они уходили, мне хотелось выть. Лучше бы на виселицу еще раз пошел чем вот так. Чувствую себя окончательно мертвым», и ее бросало в дрожь.  Алхимик молчал о Мерноте, но тосковал, Эби знала наверняка, замечала во взгляде. Он любил ту жизнь, сожалел о своих ошибках и будь у него шанс повернуть время вспять, то, вероятно, так бы и сделал. И в те дни, когда у девушки случалось плохое настроение, Эбигейл даже думала, что Левифрону не помешали бы и чувства к ней. Как бы она ни хотела и не старалась, но видимо не могла дать того, что было в прошлой жизни.
От всего этого суккубия уже сама была готова рыдать, но сдержалась, посмотрела на Левифрона и пересеклась с ним взглядом. Эби не знала, верно ли поступила, не сказала ли чего лишнего этой девушке. Не важно. Если это сработает, то все станет неважно.
Пожалуйста, отпусти его.

Отредактировано Эбигейл (2018-03-19 00:28:45)

+5

14

Он ошибался, когда думал, что хуже никогда не станет. Ему казалось, что он видел все: неудачу, которая ломала труды всей жизни, непроходимый мрак человеческих душ, предательство. Он сталкивался лицом к лицу с дилеммами и проблемами, на которые не существовало достойного ответа, и выбирал из многих одинаково отвратительных зол наименьшее. Он лавировал между всепоглощающей заботой о других, доводящей до самопожертвования, и осуждением напополам с ненавистью. Он пытался спасти многое – и наблюдал, как все утекает сквозь пальцы. За этот месяц Левифрон видел столько, сколько многие не видели за всю жизнь, и до того дня он полагал, что миру просто нечего больше подсунуть ему в качестве свиньи, что душа его уже не дрогнет, ибо там, где проходили рубцы и шрамы, плоть теряла свою чувствительность, каменея и мертвея.
Боги приняли вызов и посмеялись ему в лицо, пожелав выпустить больше крови, чем он собирался им дать. Герхену казалось, что большую боль, чем причинили две ловчие в аптеке Тентрариуса, он испытать не сможет, но Ремили доказала, что даже самое омертвевшее сердце еще можно было уколоть достаточно сильно, чтобы причинить самые невероятные страдания. Для этого ей пришлось всего лишь обнять брата и оставить на его рубашке след своих слез. Лицо Герхена задеревенело, потеряв всякий намек на то, что оно принадлежит живому существу, а не искусно вырезанной статуе, а сам он так и не ответил на порыв сестры, ни один мускул не дернулся, не поднялась рука, чтобы успокаивающе огладить спину плачущей девушки. Алхимик просто не мог себе позволить снова поверить и обнажить душу, чтобы в нее с особым чувством вновь вогнали нож. Он задушил порыв болезненной надежды, который попытался было взять верх, задушил раскаяние, вину и все то недосказанное, что унес с собой на эшафот. Он оставил только одну единственную мысль – им всем, всем Герхенам, было достаточно того, что они видели при побеге Ракшасы, чтобы отвернуться от него и согласиться с приговором. Этого было достаточно, чтобы убить одного из своих сыновей. Как бы они поступили, узнай больше? Скормили бы собакам? Пустили на приманку для тварей? Отдали алхимикам как опытный образец? Мернотовцы могли быть по-настоящему жестокими, если хотели, и меньше всего они в этой жизни готовы были проявить милосердие к тем, кто так или иначе пошел против кодекса и внутренних заповедей, кто сорвался и допустил ненужные жертвы, кто пошел против совести и уподобился чудовищам, которых ловчие истребляют. А как бы они отреагировали, узнай все, что случилось после казни? Здесь и вопроса не стояло. В этой истории не осталось места ни преданности, ни пониманию, ни семье, и единственное верное решение вынесла Рогнеда, подписав приговор и дав отмашку палачу. Только одной Ремили все еще было больно, одна лишь Ремили все еще не понимала.
Не нужно было видеть ее рук, чтобы понять – она плела рунную вязь. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что распахнутая настежь дверь более не была приветливо открытой. Это единственное, что она смогла бы сделать, ведь едва ли она была готова поднять руку на собственного брата. Пока что. Сейчас у нее в голове крутилось слишком много вопросов, на которые отчаянно требовались ответы, и она бы не смогла следовать требованиям кодекса, даже если бы очень захотела. Герхена это, впрочем, мало волновало. Ремили имела право на то, что делала, равно как и право на злость, на разочарование, на обиду и на убежденность, будто он бросил ее. Все это рождало гнев, и Левифрон признавал его правомерность.
Я шла… - и снова укол, когда голос ее сорвался, обнажая слезы, которые и так все видели до того, как синори отвернулась. Филину было почти физически больно видеть, как плохо сестре, но и это он отогнал так далеко, как только мог. Ему нечем было ее утешить, она не нашла бы надежды в его рассказе. Она бы отвернулась вслед за остальными. Для того, чтобы отвечать за свои поступки, не требовалось рассказывать свою историю раз за разом, надеясь на снисхождение и понимание. - Выслушай меня. Я долго шла за тобой. Тогда, в Налии, ты ничего не объяснил. Как мне было жить с этим? Как я могла принять твою смерть, не представляя даже, из-за чего ты решил сам к ней прийти? Это не любопытство, Леви. Ты не имеешь права поступать так со мной, с родителями…
Он мог и поступал. Когда-то человек, по имени Левифрон, требовал над собой опеки. Когда-то он не мог принимать решения, отвечать за себя и смотреть на реальность трезво, он витал в своих облаках и не имел ни малейшего представления о том, какая под ними разворачивалась грязь. Пока не упал. Он изгваздался в этой грязи и научился существовать в ее условиях, а семья продолжала считать его немощным и неспособным на что-либо, хотела решать за него, хотела управлять и указывать направление, чтобы он шел по указке и делал, как заведено. Она говорила ему, что у него нет права уйти, унеся самое страшное с собой, не открыв его и не сделав всеобщим достоянием, не причинив еще больше боли тем, кто когда-то его любил. Не вынудив пойти на еще большие зверства и не взрастив в них еще большую ненависть. Разве это было не благо? Разве Герхен не сделал для них все, что мог?
- Неведение хуже любого горя и любой боли. С этим нельзя было смириться, и я таскалась по миру, чтобы вернуть домой твоё тело и распутать тот клубок, который начался с Ракшасы и закончился твоей смертью. Я хотела узнать все от похитителей твоего тела, но раз ты жив… Ты сам мне всё расскажешь.
«Нет, Ремили. Не расскажу».
Она боялась смотреть ему в глаза и по-прежнему стояла спиной. Такая сильная и храбрая, почти как тетушка Рогнеда, но не могла найти в себе сил спокойно смотреть на того, кого так отчаянно искала. Левфирон видел, какого напряжения ей стоит тот малый самоконтроль, который она демонстрировала. Ей однозначно было лучше никогда не забредать в Лес Перемен.
После твоего рассказа я дам тебе выбор: либо я возложу на себя полномочия суда и палача, а ты примешь смерть от моей руки, либо я доставлю тебя в крепость Налия, и ты умрешь там. Не важно, почему ты жив. Но пока это так – ты предатель.
Нет, - опередила Левифрона Эбигейл. Впервые она вмешалась в разговор и как-либо заявила о своем присутствии, и в голосе ее сквозила такая решимость, какой Герхен еще, пожалуй, не слышал от нее. – Нет! Не будет ни того, ни другого.
И в несколько шагов она оказалась напротив Ремили, не испугавшись ни ее суровых речей, ни демонстрации силы.
Вы уже раз попытались, не удалось. Этого более чем достаточно! Он ответил за свои преступления. Да, судьба распорядилась иначе, он выжил. Левифрон дорог тебе, я вижу это, иначе ты бы не рыдала тут. Оставь все как есть, вернись домой и скажи, что не нашла никого и ничего. Разве Мернот не получил свое? Пожалуйста, отпусти его.
Это было самое правильное решение, но Герхен знал, что Ремили уже не смогла бы врать и делать вид, что ничего не случилось. Ее бы выело до основания, она бы никогда не нашла покой, постоянно возвращалась бы к этому и в итоге снова приехала бы, ибо такие вещи не забываются. Но Эбигейл пыталась, ибо она не могла знать, с кем разговаривает. И ей было что терять, в отличие от обоих Герхенов.
- Я не вернусь в Мернот, Ремили. Я отдал им то, что они хотели. Того достаточно.

+4

15

Вслед за стремительным пике, в котором эмоции достигли своего максимума, опасно пощекотав рассудок, ожидаемо случилось резкое падение. В мгновение ока мир из рвущегося на куски мутного марева стал серым и неестественным, будто его пожевал и выплюнул огромный зверь. Ярость сменилась зудящим чувством раздражения, шок – неприятной пакостной злостью. Хотелось топать ногами, швырять вещи и кататься по полу. Это было настолько несвойственно Ремили, что сердце пропустило один удар: «А вдруг я сошла с ума?..» Но и эта мысль сейчас была серой мышью, шмыгнувшей на задворках сознания.
Потускнело и утратило значение всё, кроме одного: рыжая девица (точно не прислуга!)  увидела слишком много личного. Теперь, когда она стояла близко, смотрела прямо в перекошенное, опухшее от слез лицо нежданной гостьи и говорила правильные, но такие книжные и романтично-наивные вещи, Ремили показалось, что она нашла объект, на котором может выместить злобу. На место обжигающего сердце и глотку гнева пришли тянущая боль в животе и секундный туман перед глазами, означающие скорый разлив желчи и яда.
После этого дня синори смогла бы написать целую энциклопедию злости, потому что прочувствовала все оттенки и полутона на себе. Бешенство из-за такой глупой и нелогичной встречи, негодование от того, что Левифрон цел и невредим, праведная ярость члена гильдии Мернот, обращённая на предателя. Следующим подступало самое нелепое и сложное чувство: гнев на саму себя. Реми поняла, что погорячилась и сказала совсем не то, что хотела. Ей нужен был честный суд и правда, а не возмездие и смерть брата. Но импульсивность сыграла свою роль, и девушка возвела всё в крайность, накалив обстановку в небольшом помещении до предела. Напряжение, наполнившее воздух, можно было разломить пополам, как краюху хлеба.
Признать свою ошибку Ремили была не готова. Только не когда два пронзительных голубых глаза резали ее без ножа. Да и состояние было такое, что пришибить братца казалось лучшей идей. Или хотя бы взорвать ещё что-нибудь. Язык превратился в тупое мягкое рагу и никак не хотел рождать подходящие слова (если они вообще существовали). Как ни крути, Герхен никогда не была дипломатом. Она – боевой маг и размусоливать ничего даже в таких ситуациях не собиралась.
Но то, что сильнее всего выводило ловчую из себя, ее одновременно и успокаивало. Эта рыжая девчонка, мало что понимающая в их мире, ограниченном всеобщим презрением, кодексом и стенами Налии; она произносила слова так, будто бросалась грудью на амбразуру.
«Кто же ты такая?»
Ремили пристальнее вгляделась. Фигуристая красотка в белом платье. Очень волнуется, голубые глаза сверкают. О чем она просит? Назначить наказанием изгнание, отпустить Левифрона, думает, что Реми искала их, чтобы отчитаться за это в Мерноте? В момент, когда осознание связи этой девицы с братом окончательно оформилось, Реми стало немного жаль её. Скорее всего, она знала даже меньше, чем сама ловчая.
«Я здесь не как послание «доброй воли» мейстера и советников, а как дочь своих родителей и его сестра. Это мое правосудие.
Знает ли она, как он ушёл от нас? Сбежал, ни разу не оглянувшись назад на тех, кого оставил мучиться от бессильной обиды и метаться в догадках. Жив ли? Здоров? Где он? Вспоминает ли хоть изредка о семье? Он и его «совесть», на которую ты так давишь, наплевали на это с высокой башни. А потом эта сопля вернулась и снова повернулась к нам задницей. Заперся со своими книжками, даже не зашёл в отчий дом. Приди он к нам хотя бы тогда, объясни все и попроси помощи, мы бы простили, упали бы на колени за его спасение, и умерли, и ушли бы вместе с ним. Но он сам порвал эту цепь. Понадеялся на сильный и властный авторитет Рогнеды. Забыл о нас. Если бы он так оставил тебя, предав и оплевав все, что в этом мире важно и дорого, ничего не объяснив, просто вычеркнув из памяти, что бы ты говорила тогда?!»

Возможно, это и стоило сказать, но слезы высохли, а с языка уже начинал капать яд. И Реми обязательно бы выдала целую издевательскую тираду, если бы за спиной не заговорил брат. Его голос подействовал на сестру, как мелодия факира на змею. По спине пробежал холодок. Но снова рукой помощи оказались голубые глаза, которые вряд ли понимали всю драму десятка самых простых слов. Эти глаза без стеснения требовали ответов. Ремили уцепилась за эту ниточку, лишь бы отсрочить мгновение, когда придется посмотреть на брата. Она собрала в тугой ком всю желчь и злость, по-змеиному зашипев в лицо девушки:
– Изгнание для того, кто ушёл сам? Ужас-сная доля. Особенно здесь, в лесной тиши, в просторной хижине с кучей фолиантов и рядом с такой красавицей, как ты. О да, совесть этой сопли будет в панике. Но её слишком мало даже для того, чтобы он одним глазом моргнул. Не знаю, что он наплёл тебе, но дома его держал лишь простор для алхимических исследований.
Реми выплюнула эти слова, как случайно съеденную фруктовую косточку. Они почти осязаемо мешали ей жить дальше.
– Я пришла сюда, чтобы выслушать то, что не было сказано на суде. Если бы я хотела его убить, то не стояла бы сейчас здесь, с вами лицом к лицу. Мне нужна правда и... Как ты там сказала? А, совесть. Пусть расскажет все сейчас, хоть уже и прошёл последний срок. Тогда и подумаем про изгнание, смерть или... что-то другое.
Синори очень устала от разговоров, а самый главный все еще был впереди. Сознание не слушалось, пихало в голову мысли о ерунде, умоляя отсрочить очередную пытку. С новой силой навалилось желание залезть в горячую ванну, смыть с себя пыль, грязь, расслабиться после долгой дороги, поесть и выпить воды. Она вспомнила и о Яблочке, наверно уже сгрызшем от тоски всю кору с дерева, к которому был привязан. Подумала, что гостеприимства в этом доме ждать не стоит. Решила незаметно начертить хорошую защитную руну. Рассудила, мол, мало ли с какой дамой связался братец, вдруг обернётся волчицей, а уставшая Реми даже пискнуть не успеет, как ей оттяпают руку. Только этими мелкими мыслишками серого мирка она могла отвлечь себя от того, что нужно посмотреть на Леви и снова что-то сказать… 
За считанные мгновения синори подумала обо всем, лишь бы не возвращаться к голосу брата и его странному, пугающему тону. Что-то такое было в нем, из-за чего сердце снова сжалось. Повернуться лицом к Леви казалось невозможнее, чем испариться или взлететь до потолка. Ремили никогда не была так сильна, как ее тетушка Рогнеда. За маской храбреца она была слабачкой, которая теряет страх только для других. Там, на охоте, в отрядах, среди чудовищ, она вгоняла себя в раж; из Ремили Герхен становилась лидером, бравым воином, чьи руки без устали рассекали воздух резкими чертами рун. В этой комнате, где она сама же себя заперла, не было ни рун, ни монстров, ни соратников. Ей не за чем было спрятать свою слабость, которая вытекала из неё, как кровь из сотни ран на теле мученика. Ремили казалось, что весь воздух смердит тем, как ей страшно. Сквозняк, гуляющий по дому, смеётся над ней: «Что же ты, девица, не обернёшься?» А она стоит. Мгновение, два, три... Болезненно прямая, хрупкая, бледная, окаменевшая, некрасивая и испуганная. «И это ловчая Мернота? Ты маленькая девчонка. Ребёнок, которого все брос-сили. С-слабая, - продолжал сквозняк. - Вернис-сь обратно».
Снова стиснуть зубы, не считать секунды, не думать. Повернуться, впериться взглядом в глаза брата, на дне которых ещё остались тени того, что Ремили так боялась увидеть. Вздрогнуть, от них, от сквозняка. Выдохнуть.
«Я сильная. Я справилась.»
Теперь говорить. Уверено, четко.
- Именно, братец, - получилось хорошо, твёрдо, надо продолжать. - Ты отдал все неким им. А у семьи отобрал. Ты должен вернуться хотя бы сейчас. Пойти на суд не как убийца без рода и племени, а как мой брат, как сын нашего отца. Левифрон Герхен, хватит убегать от себя. Протяни нам свою руку, какие бы тяжелые мысли тебя не терзали, а мы протянем свою. Я ведь почему-то пришла сюда, хотя тебе ли не знать, что кодекс не на моей стороне и многие в гильдии этого не простят. Я не хочу уходить отсюда с твоей головой. Лишь правда может быть мерилом твоей вины. Я сказала, что твоя жизнь есть залог предательства. Это не так, и жизнь, и смерть, и вина, и наказание – ничто перед справедливостью, честностью и... – Герхен чуть не сказала то слово, которое обесценило бы всю святость кодекса Мернота, настолько оно было сильно в девушке, хоть она сама еще мало понимала это, но вовремя остановилась. – Ты предатель, пока молчишь. Пока ни во что не ставишь своих близких.
Ремили выпалила это как на духу. Ее не покидало странное чувство, что она снова говорит не то. Даже не потому что это плохо согласовалось со сказанным раньше, в порыве бессильного бешенства. Нет, просто нечто новое было в брате. Эта особенность была едва уловимой, видимой только тем, кто смотрел на него с самого рождения, невольно наполняя память мимолетными взглядами, интонациями да даже самой аурой, окружавшей его. Не мог же он так повзрослеть?..
Догадка вонзилась в мысли, подобно арбалетному болту. Тощее тело шатнулось, как от удара. Первый шаг к решению задачки, которую милостивое сознание пожелало задвинуть поглубже, был сделан.
- Леви... А что ты отдал? Ты ведь жив... Это про изгнание, да?

Отредактировано Ремили (2018-03-22 17:54:08)

+4

16

Незнакомка пристально смотрела на нее, и суккубия с каким-то отрешенным спокойствием, твердостью выдерживала взгляд наполненный злобой. Казалось, что девушка и броситься была готова, да только останавливала себя по ведомым только ей причинам. Слезы прекратились. Нет, Эбигейл не могла ошибиться, когда говорила, что Левифрон был дорог незнакомке. Но могла подтолкнуть ее к принятию какого-то решения, кто знает, может, таррэ задела ее чувство собственного достоинства, а привязанность и слабость ни в коем случае не должна была выставляться на всеобщее обозрение. «Твои проблемы, чего ты там хотела, а чего нет. И нечего так таращиться». 
Голос Левифрона не прекратил эту игру в гляделки, и девушки так и продолжали стоять напротив друг друга не шелохнувшись. Но он был услышан, потому как черты лица незнакомки стали ещё более жесткими.
Изгнание для того, кто ушёл сам? Ужас-сная доля. Особенно здесь, в лесной тиши, в просторной хижине с кучей фолиантов и рядом с такой красавицей, как ты. О да, совесть этой сопли будет в панике.
Эбигейл покоробило такое обращение в сторону Левифрона, как и не знание девицы о том, какими силами досталась спокойная жизнь. И что все это в очередной раз стало таким недолгим. А незнакомка все продолжала сочиться злобой и ядом, неверно полагая, что может хоть словом задеть Эбигейл. Суккубия лишь сложила руки на груди, чуть наклонила голову и смотрела на непрошеную гостью. Давать волю своему раздражению она пока что не собиралась.
«Судя по твоим причитаниям, что ты такая несчастная и несправедливо брошенная, наплел он мне больше, чем вам. И в отличие от тебя, я знаю, за что его гложет совесть». И стоило так подумать, как мысли таррэ тут же были отражены в словах лохматой девицы.
А Эби в кои-то веки не хотела говорить. Какой смысл распинаться перед этой вот, доказывая, что слова суккубии та переиначила на свой лад, только лишь для того чтобы уязвить то ли Эбигейл, а то ли и самого алхимика. Не станет девушка ей рассказывать, что известно, о чем говорил Левифрон, и о чем он молчит. Конечно, тут таррэ и сама пребывала в некотором неведении, но все равно подмечала настроения мужчины, эмоции, пробегавшие по лицу, даже когда он старался все скрыть и уверить, что все хорошо. Обойдётся незнакомка, как бы она не кричала и не топала, никто не обязан был ей что-то объяснять.
Синори тем временем осмелела настолько, что смогла повернуться к Левифрону. «Сестра все-таки», — заключила Эбигейл, слушая, как она напустилась на алхимика. Девушка отвернулась от них, глядя через открытую дверь, и поморщилась: все эти напыщенные речи, «как брат», «как сын», «как член гильдии», и кодексом принебрегла и святой ложкой поперхнулась. Предатель семьи… той семьи, которая подвергла своего ребенка опасной мутации, а другого казнила и неизвестно, что еще сделает, расскажи он сейчас правду, а все из-за правил и кодекса. Хотя, возможно, для Левифрона слова сестры значили больше, чем для таррэ. Эби не руководствовалась никаким кодексом, не принадлежала ни к одному ордену, старалась жить правильно, по собственным моральным принципам и могла себя считать вполне хорошим человеком, не без греха, но хорошим.
- Леви... А что ты отдал? Ты ведь жив... Это про изгнание, да?
На этих словах все же пришлось повернуть обратно голову и посмотреть на внезапно воссоединившихся родственников. Эби подавила в себе злорадное ехидство, по поводу того, что она-то поняла, о чем шла речь. Радоваться здесь было нечему, такой участи и врагу не пожелаешь, и уж тем более тому, кого любишь, о ком заботишься и переживаешь всей душой. А потому все ненужные чувства схлынули, злость и раздражение, уступили место напряженному ожиданию. Ох как же Эбигейл хотелось, чтобы всего этого не было, ни тех волнений, что она привезла с собой из Сар-Тарака, ни этой сестры, ни весть откуда взявшейся в их хижине, а лишь приятная долгожданная встреча. Но не всем желаниям суждено сбываться.

+4

17

Изгнание для того, кто ушёл сам? Ужас-сная доля. Особенно здесь, в лесной тиши, в просторной хижине с кучей фолиантов и рядом с такой красавицей, как ты. О да, совесть этой сопли будет в панике. Но её слишком мало даже для того, чтобы он одним глазом моргнул. Не знаю, что он наплёл тебе, но дома его держал лишь простор для алхимических исследований.
Вот как он выглядел со стороны, значит. Вот как на него смотрела сестра, родители и Рогнеда. Ни малейшего допущения раскаяния, вины и самобичевания, только эгоизм, глупость и бескрайняя, необъятная самовлюбленность. Левифрон не имел совести, ни имел привязанностей, не испытывал чувства долга и не жалел о том, что совершил, он поступал так исключительно из каких-то своих соображений, возможно, из разрушительного инстинкта, из злобы, из черствости. Он ушел, потому что захотел, позволил Ракшасе убить, потому что именно для него это было приемлемо в тот момент, исчез на месяц, а после – самодовольно вернулся исключительно из-за того, что в Мерноте у него были возможности для исследования алхимии. Он был не человеком, но форменным чудовищем, отбраковкой семьи Герхен, поганой овцой, которая в один день выпустила всю свою порченность наружу и показала свое лицо. Ненависть Ремили сочилась из каждого слова, и Герхен понял, что не может больше смотреть ей в спину, что ее слова заставляют то темное, что захватывало душу кусочек за кусочком каждый день, отвратительно копошиться и вцепляться когтями в его естество сильнее. Зачем он раскаивался? Зачем он шел отвечать за содеянное? Ведь теперь ему плевали в лицо, поливали последней грязью, колесовали заживо просто ради того, чтобы ему было еще больнее, ведь в понимании Ремили он был бесчувственным, ему было все равно, он не был способен испытывать страдания. Возможно, она считала, что он рад, что убил подмастерье кузнеца и освободился от оков Мернота. Возможно, в ее голове он радовался трауру семьи и гневу сестры.
От ее слов накатывала тошнота. До того Филин лишь предполагал, как всю эту историю восприняли родители и Ремили, но даже в самых смелых предположениях он не видел такой сквозящей ненависти. Кодекс сказал, что казненный – гнилой до основания человек, и они поверили. Левифрон, которого они знали, быстро превратился в маску, которую с него сорвали обстоятельства. Герхену подумалось, что именно это и есть настоящее предательство – то, как от него отвернулись, следуя букве закона.
Я пришла сюда, чтобы выслушать то, что не было сказано на суде. Если бы я хотела его убить, то не стояла бы сейчас здесь, с вами лицом к лицу. Мне нужна правда и... Как ты там сказала? А, совесть. Пусть расскажет все сейчас, хоть уже и прошёл последний срок. Тогда и подумаем про изгнание, смерть или... что-то другое.
Раздражение нарастало, подгоняемое откровениями Ремили, резавшими по сердцу. Он словно снова был маленьким мальчиком, и его снисходительно спрашивали о случившемся, хотя наказание уже было определено. Одолжение, которое сквозило в тоне синори, вызывало злость, и единственное, чем хотелось на него ответить – выставить сестру за дверь, покуда не случилось чего-нибудь плохого. Но дверь была запечатана, и Герхен при всем желании не мог ничего сделать. Поэтому он молча слушал, глядя в кухонное окно. Можно было видеть, как крепко стиснуты у него зубы.
Повернул голову обратно Филин только тогда, когда Ремили наконец осмелилась посмотреть на него вновь. Тогда он увидел, что смелой и решительной девушка была лишь на словах, на деле же она до смерти боялась того, что происходило.
«Развернись и уйди. Ты не хочешь знать. Ты бы предпочла никогда меня больше не видеть» - думал алхимик, будто произносил заклинание, глядя в глаза сестре. Но даже если что-то в эти мгновения пронзительного молчания и мелькнуло между Герхенами, то Ремили этому не вняла.
- Ты отдал все неким им. А у семьи отобрал. Ты должен вернуться хотя бы сейчас. Пойти на суд не как убийца без рода и племени, а как мой брат, как сын нашего отца. Левифрон Герхен, хватит убегать от себя.
Вот только он не убегал. С тех самых пор, как прозрел после святилища праэсса, Филин никогда и никуда не убегал, сделал то, что нужно было сделать, и сполна ответил за все, что натворил – единственный из всех тех людей, которые так или иначе участвовали в этой истории. Левифрон ответил перед своей совестью и перед богами, и его наказанием стала невозможность избавления. Ремили говорила, и слова ее не находили отклика, отскакивая от сказанного ею ранее. Она сама не знала, чего сейчас от него хотела и что на самом деле думала.
- Ты предатель, пока молчишь. Пока ни во что не ставишь своих близких.
И Филин продолжал молчать. Ни на секунду он не поверил в эту пламенную речь о доверии и семейных отношениях, он уже услышал, в каком образе он предстает перед Ремили, каким она его описала для Эбигейл. Сейчас красивые и громкие слова были не более чем плачем обиженной девочки, у которой отобрали контроль над ситуацией и не позволили в очередной раз сказать брату, что делать. Ее раздражало, что вчерашний бестолковый ребенок начал решать что-то сам. Это не укладывалось в ее картину мира. Как, видимо, и нечто другое, ибо спустя несколько секунд она поменялась в лице.
- Леви... А что ты отдал? Ты ведь жив... Это про изгнание, да?
Тишина становилась густой и по-своему наполненной смыслом. Левифрон видел, что Ремили уже догадалась, страшная мысль посетила ее голову, она поняла намек, а потому пути назад не было. Впрочем, отступать и не хотелось, к собственному его удивлению. Раздражение достигло своего апогея, и он отошел от сестры, отступил к кухне, оперся о столешницу. Его не пугала ее возможная реакция на такой финт. Он боялся, что отсутствие дистанции может оказаться роковым для нее.
- Ты рассуждаешь про суд. Даже с той правдой, которую я дал вам, которую вы своими глазами видели, меня проводили на эшафот, а ты теперь поливаешь меня грязью, делаешь монстром, тварью, которая только и ждала момента, чтобы кого-нибудь убить, разбить сердце тебе и родителями и, воспользовавшись положением при Рогнеде, благополучно жить дальше в крепости. Во мне ведь нет ничего, кроме страсти к алхимии, так, дорогая сестра? Ни следа человечности. Меня нужно было убить просто для того, чтобы я не натворил новых бед.
Это чем-то напоминало разговор с Аль. Сопротивляться гневу стало слишком сложно, какая-то невидимая черта, за которой лежало то неясное, что родилось после казни, была пересечена. И выводы напрашивались все те же.
«Я стану тем чудовищем, которое ты во мне видишь».
- Я сомневаюсь, что кто-нибудь протянет мне руку. Я знаю, что это будет за суд. И ты знаешь. Ты хочешь, чтобы меня убили еще раз, но чтобы при этом список прегрешений был самым полным, чтобы не дай Ильтар я не расплатился в петле хоть за какую-нибудь мелочь. Действительно, ведь я могу скрывать еще большие ужасы, за которые формально не ответил перед тобой, Рогнедой и прочими, пусть даже никого из вас не касается и никогда не касалось. Вам хочется это размусоливать, огласить во всеуслышание, высмеять и убить меня с таким позором, с каким только возможно. Только это принесет тебе личное удовлетворение. Но скажи мне, Ремили, - и только в этот момент Герхен бросил короткий взгляд на Эбигейл. Он старался скрыть от нее все это, сделать вид, что сказанное при разговоре с Альвэри не имеет никакого значения, что все забылось. Он прятал от нее казнь и шлейф, тянущийся за ней – события, мысли, проблемы, не показывал, как каждое утро пытается надеть амулет Мернота и не может, молчал, когда она ненароком касалась горла во время объятий, отчего дыхание само сбивалось, а в голове коротким уколом проносился неопределяемый инстинкт, какая-то дикая смесь злобы, агрессии и страха. Алхимик делал многое, чтобы ей не было плохо рядом с ним, и ему было искренне жаль, что Ремили вскрывала это вранье со всей присущей ей грубостью. Он надеялся лишь на то, что врал он слишком плохо для того, чтобы для суккубии такие мысли оказались новостью. Она должна была видеть, что ему плохо. – Тебе настолько понравилось смотреть на то, как я корчился на виселице, раз ты хочешь меня отправить туда снова? Сколько еще раз мне нужно умереть, чтобы тебя отпустила эта жажда возмездия?

+4

18

При всем желании нельзя долго держать себя в лишенном смысла напряжении. Если вдуматься, Ремили не была ни дурой, ни одной из надутых индюшек, которые могут бесконечно долго извергать из себя пафосные речи, отлетающие от собеседника, как горох от стен. Как на ладони виделось то, что ей здесь не рады от слова совсем, что она может хоть на колени грохнуться, а ее братец растолкует это как очередную провокацию и дискредитацию своих логичнейших и благороднейших поступков.
Два полярных взгляда на мир столкнулись, как упираются лбами бараны на узком мосту. Ни туда, ни обратно. Левифрон определенно решил дождаться, пока синори начнет лупить его всем, что попадется под руку, а Ремили даже не думала о том, что может сейчас пожать плечами, развернуться и поставить крест на этой части своей жизни. Каким бы видом нежити не был братец, нужно получить ответы на свои вопросы. Даже если придется заморить всех голодом в этом проклятом доме.
Кстати, о голоде… Долгое путешествие, страшное потрясение, глупые долгие разговоры – все это разбудило в синори самое отвратительное на свете чувство. Вот уже двадцать лет оно было с ней, а привыкнуть к нему не получалось. Это как попробовать смириться с вонью навозной лепешки, которая нежданно появляется у тебя на пути время от времени. Хотя, будь у Ремили воля выбирать, она бы остановилась на смердящей куче вместо желания испить монстровой кровушки. Но пока эта потребность только зарождалась и назойливо зудела над ухом, время было на стороне Ремили.
«Интересно, если я сожру брата, то утолю голод? По мне так, монстр монстром…»
Девушка присмотрелась к Левифрону уже без лишних эмоций. Бледный, тощий, глаза прозрачные, но злобные, как у псинки, которой наступили на хвост. Герхен едва сдержалась от тяжелого вздоха. Как понять, каким тейаровым отродьем стал твой брат, если он всегда был больше похож на вампира, чем на нормального человека, которого вкусно кормят, поят, холят и лелеют?
«Знали бы заранее, не фрукты бы ему в лабораторию носили, а пихали говядинку за обе щеки.  Как он вообще от истощения не помер? Я-то понятно:  тансмутация, монстры и тяжелый физический труд, а эта сопля чуть из виселицы не выпала. Или все-таки выпала?..»
Пока Герхен думала какие-то такие мысли, Левифрон явно места себе не находил.  Но девушка никак не понимала, от чего именно. Хотелось думать, что его выводит невозможность объяснить свои поступки даже самому себе, не то что человеку, который ноги сбил в поисках его дурной башки, но было смутное ощущение наивности и ошибочности этих выводов. Оно подтвердилось тотчас, как Леви открыл рот.
- Ты рассуждаешь про суд. Даже с той правдой, которую я дал вам, которую вы своими глазами видели, меня проводили на эшафот, а ты теперь поливаешь меня грязью, делаешь монстром, тварью, которая только и ждала момента, чтобы кого-нибудь убить, разбить сердце тебе и родителями и, воспользовавшись положением при Рогнеде, благополучно жить дальше в крепости.
«А я думала склонность к истерикам – это от трансмутации… Но нет, семейное, видимо» - мелькнуло в голове у Реми.
Не то, что бы она хорошо помнила, чего нагородила в состоянии аффекта, но вот «сопля» явно не была синонимом «твари и монстра». А Леви хотел возвести все в абсолют и коснуться своей бледной макушкой точки невозврата, когда из аргументов у обоих сторон останутся только кулаки. За это синори и недолюбливала свою вымученную рунную ворожбу. Обязательно нужен был впереди тот, кто помашет руками, а лучше мечом, пока она придумает и начертит сложные комбинации знаков. Нет, как показывала практика, Ремили может доделывать свою работу,  даже когда ей на лицо капает слюна ильгиной шавки, но вот результат таких слепых попыток обычно немного отличается от намерений. Захочется обездвижить родственничка, а он решится мешать и – хоп – окажется связан своими же руками или пылающими волосами рыжей подружки. Рунная магия дело серьезное и вдумчивое, для нее нужна концентрация, потому даже маленькой потасовки стоило избежать.
И если бы Левифрон закончил свой монолог на середине, это было бы еще возможно. Но он с настойчивостью портовой девки продолжал выворачивать наизнанку все слова Ремили.  Они давались ей с огромным трудом. На одной чаше весов - кодекс, на другой - семья, и вся эта конструкция летит с обрыва в Изнанку. И нельзя сказать, мол, «дорогие мои, я пойду погуляю денек, соберусь с мыслями и взвешенно, аргументировано расскажу вам, почему мне нужно или убить, или расцеловать господина Левифрона». Приходилось принимать решения мгновенно. Сейчас обнимать, потом казнить, затем опять спасать, а после вообще бить и пытать. Самое главное, что этих терзаний Герхен, которая шла за трупом висельника, а нашла живой, говорящий гадости, заносчивый и обиженный на весь мир труп, никто понимать не хотел. Рыжая красавица так вообще удалилась за переделы этого поля брани, подумав, наверно, что Ремили собирается убивать ее дружка плевками яда. Очень хотелось устроить небольшое магическое представление еще и за тем, чтобы лохматую, грязную оборванку, ввалившуюся с криками в хижину, наконец, стали воспринимать в серьез.
«Еще хоть слово и я взорву тут все к тейаровым детишкам»
На протяжении всего монолога Леви, ловчая осваивала технику успокаивающего дыхания, считала у себя в голове пухозавриков и думала, что если позволит себе закатить глаза, то обратно они уже не выкатятся (только обернувшись на 360 градусов).
– Левифрон, тебе петля настолько важные сосуды пережала, что ты вообще перестал соображать?! – прорычала Реми, уже на последних словах брата. Девушка вряд ли этого хотела, но слова сами становились громче и громче.
– Я не знаю, что с тобой делать. На что мне плюнуть раньше: на кодекс, который кормит и поддерживает в порядке целую гильдию, или на часть семьи, почему-то в упор не слышащую мои слова? Я не знаю, насколько по-разному нас воспитывали в детстве, но мне наша мать говорила, что, чтобы быть понятым, нужно уметь объяснять. Вдумайся, как все это выглядит со стороны? Сбежал, пришел, умер, теперь нашелся, да еще и живой… ну, почти живой, да? И ты даже слова по делу сказать не хочешь. Я, что, в твоих глазах маленькая копия Рогнеды или, может, ты хочешь уличить меня в попытке навредить тебе? Сколько можно повторять очевидные вещи: если бы хотела твоей смерти, то сделала бы это без лишних соплей. А мы уже леший знает сколько времени размазываем эти сопли, абсолютно не желая понимать друг друга. Тейар с тобой, братец; если ты носитель столь страшных тайн, да еще и так свято убежден, что я пришла карать тебя за них, то, видимо, ты гораздо лучше меня знаешь о том, что мне делать и чего я хочу. Вот и расскажи. Как мне поступить? Уйти? Вернуться сюда в качестве грифоньей всадницы с  пылающим мечом правосудия? Или убедить себя, что этой встречи не было, проглотить новую порцию навоза, которым ты так щедро нас всех кормишь, и жить себе счастливо? Я была на твоей казни, маленький ты гаденыш, и меня до сих пор мучают видения того, как я срываю петлю и сбегаю с тобой через портал… Но кодекс, преступники, предатели, Рогнеда, матушка, суд,  монстроловы, долг, честь… Выше это моих личных чувств или нет? Никак не пойму. Я же синори, гильдия всегда решала за меня. Ты знаешь о трансмутации больше, скажи, я, правда, должна так свято их всех слушаться?
Договорив, Ремили обхватила голову руками. Откровения вырвались сами из-за того, что больше говорить было нечего. Пусть думают, что врет, провоцирует, давит на жалость, командует и блефует. Пусть.
Путь, целью которого был поиск себя, возможно, завершен. Нужно было освободиться от груза, который делал его таким тяжким. Без громких слов, лжи и пафоса. На-те, братец, получите, распишитесь.
Оставалось надеяться, что за всей этой драмой из кустов наблюдали комедианты, которые потом сделают замечательную пьесу о страдальце Левифроне, которого никто в этом мире не понимает, и, чтобы польстить его сестре, добавят эффектную концовку, где озверевшая синори превращает этого дурака в пепел. В жизни-то все было куда прозаичнее. Ремили снова говорила слова и ждала того же в ответ.

+4

19

Время - вещь очень странная. То оно несётся с невиданной скоростью, не позволяя до конца насладиться событием, или потратить ещё хоть пару минут, чтобы завершить начатое, то тянется мучительно долго, вытаскивая на свет все самые ужасные или скучные моменты настоящего. А иногда время идёт по кругу или даже по спирали, повторяя историю, но обрастая новыми подробностями. Вот и сейчас Эбигейл все отчетливее казалось, что она уже была в подобной ситуации. И не раз. На поляне близ Мернота, в Мандране, каждый тейаров разговор Левифрона с Аль, когда они пытались обвинить друг друга и не слушали, что говорит каждый из них, в лавке Тентрариуса, при встрече с теми ловчими из Мернота, когда вот так же решалась судьба узнанного беглого алхимика. Та девушка решила оставить их в покое, не факт, что сейчас будет так же. Все повторялось, и каждый раз Эби не знала, следует ли ей вмешиваться или нет? С одной стороны - это проблемы между ними, но с другой - суккубия была лично заинтересована в благополучии алхимика.
Левифрон сделал пару шагов назад, а после заговорил, нарушая гнетущую тишину. Только вот атмосферу это не разрядило ни на йоту.
... Но скажи мне, Ремили, тебе настолько понравилось смотреть на то, как я корчился на виселице, раз ты хочешь меня отправить туда снова? Сколько еще раз мне нужно умереть, чтобы тебя отпустила эта жажда возмездия?
Эбигейл с сочувствием посмотрела на мужчину. Она старалась забыть тот день, как его вели к эшафоту, как накинули петлю на горло, зачитали приговор, неуслышанный из-за расстояния и дождя. Забыть, то чувство страха, пробирающее до костей, и абсолютное непонимание, почему все эти люди пришли смотреть на столь ужасное действие. Зачем? От движения около ноги, суккубия даже вздрогнула и опустила глаза. Всего лишь Клейм сел рядом с ней. Пёс тоже чувствовал то напряжение, что наполняло комнату. Девушка положила руку на его голову, немного потрепав. «Боги, Клейм, ты бы знал, как я сейчас рада, что тогда была с тобой и не видела его таким. Даже просто вид его с петлей перед толпой... это не должно повториться. Хватит, я не смогу». Они никогда не обсуждали его казнь. Разве что упоминали тогда в доме лоддроу да на постоялом дворе, когда Левифрон рассказывал о причинах, которые привели его обратно в гильдию, хотя и знал, что наказания не избежать. Но так чтобы сам процесс, ощущения… Таррэ даже никогда не спрашивала, что там в Изнанке, каково это было умереть и вернуться к жизни. Не о том хотелось с ним говорить. Быть может со временем ситуация бы изменилась, а пока Эбигейл совершенно точно знала, что не станет самолично вскрывать еще не зажившие раны и делать алхимику плохо. Погрузившись в столь не радужные мысли, приукрашивая пугающими подробностями ещё не наступившее будущее, Эби сейчас держала себя в равновесии только благодаря Клейму, запустив пальцы в его шерсть. Она прекрасно слышала, что говорила Ремили, но все смазывалось в сознании.
... Я, что, в твоих глазах маленькая копия Рогнеды или, может, ты хочешь уличить меня в попытке навредить тебе?
«А что, разве нет? А кто пару минут назад предлагал убить самостоятельно или отвезти на казнь в замок?»
Как мне поступить? Уйти? Вернуться сюда в качестве грифоньей всадницы с  пылающим мечом правосудия? Или убедить себя, что этой встречи не было...
Вот это решение мне нравится, — негромко высказала своё мнение Эбигейл, даже и не рассчитывая быть услышанной.
... Я же синори, гильдия всегда решала за меня. Ты знаешь о трансмутации больше, скажи, я, правда, должна так свято их всех слушаться?
Ой, да угомонись ты, — не выдержала Эбигейл, интонации ее голоса скорее были утомлёнными, чем злыми. Таррэ выпустила Клейма из рук, прошла мимо всех имеющихся Герхенов и подошла к печи, на которой стоял чайник. Естественно, остывший, но с водой.
Ты уже хочешь нарушить кодекс, только ждёшь, чтобы кто-то принял это решение за тебя, — Эби наполнила стакан, а после повернулась и посмотрела на Ремили. — Ты рада, что брат жив, жалеешь, что не спасла его. Так какого Тейара все это? — девушка сделала неопределённый жест рукой. — Оставь прошлое в прошлом. Если бы тебе действительно хотелось следовать закону, то, как ты сама ни раз повторила, ты бы уже что-то сделала. Согласись, на предателей скорее с кулаками кидаются, а не обнимают? - суккубия сделала несколько шагов и остановилась где-то между Левифроном и его сестрой. — Не будет никакой казни, и требовать объяснений смысла нет. Особенно таким манером. Вот, может, начни ты иначе... ай, да ладно. Неважно.
Эбигейл протянула синори стакан воды.
Вот, выпей, успокойся и хватит уже грубить и наезжать на всех.

+3

20

Впору было задуматься над смыслом всего происходящего. Нет, к тому моменту Левифрон уже в полной мере осознал, что законы справедливости, сохранения энергии и всеобщего счастья имели что-то против него, ибо раз за разом на алхимика обрушивались новые беды и несчастья, и числа им не было. Что бы он ни делал, какие бы решения ни принимал и за какие бы принципы ни хватался, все это обращалось в бессмысленную пыль, раз за разом обращая Герхена к одной и той же тропе, на которую он упорно отказывался ступать. Эта тропа шла стрелой во мрак, она была чиста и не окружена тернистым кустарником. Казалось бы, встань и иди, позволь себе скатываться туда, куда рвалось шадосское нутро. Но Филин же зачем-то сопротивлялся, зачем-то цеплялся за то хорошее, что еще имелось в нем в больших количествах, истлевавшее слишком медленно для такого прогнившего, по словам Ремили и Альвэри, создания. Он даже попытался жить, как нормальный человек, радоваться тому же, что и простые фатарийцы, и больше не лезть за грань непознанного. Да, подобная жизнь выедала до основания в той же мере, что и радовала, ибо без своих изысканий Филин смысла в протекающих перед глазами днях не видел, но он хотя бы попытался. Кому-то же было угодно ускорить процесс и сломать красивую картинку раньше срока, вернув на передний план проблемы и стерев с лиц наигранные улыбки. Забываться не следовало, это единственный вывод, который получалось сделать. Не следовало ни на секунду забывать о том, что жизнь поменялась, что так, как раньше, уже не будет, а любая попытка воссоздать былое равнялась самообману. Истинное положение вещей так или иначе рушило навязанный некими нормами и ожиданиями порядок, выставляло наружу острые пики, доселе на месяц задрапированные и скрытые. Это был столь же естественный процесс, как стремление воды собраться в шар, и для того, чтобы достичь цели, обстоятельства не гнушались ломаться до основания и выстраиваться иначе. Кто же мог подумать, что в диком лесу на их дом забредет не одинокий хартадский охотник, а Ремили? Каковы были шансы, что случайности сложатся именно таким образом? Куда вероятней был лесной пожар, который стер бы с лица земли хату и заставил ее обитателей бежать, но не настолько демонстративно жестокая пытка, призванная вытянуть последние жилы. Нет, в этом всем виделось стремление к какому-то равновесию, к соблюдению всех условий и следованию высшим планам. Левифрон Герхен должен был умереть, а не жить счастливо до конца дней своих. Стоило понять и принять это, как всплывал единственный закономерный вопрос – а чем должна была закончиться эта сцена с точки зрения мировой логики? В чем была цель?
Левифрон, тебе петля настолько важные сосуды пережала, что ты вообще перестал соображать?!
Алхимик тяжело вздохнул и отвел взгляд, вновь остановив его на суккубии. На язык так и просились колкие комментарии, но он предпочел промолчать. Следовало бы прекратить удивляться тому, что сестра ожидала увидеть на его месте старого Левифрона, здорового и беззаботного, как раньше, ибо как иначе можно было объяснить столь неуместные восклицания? Не верила же она, в самом-то деле, что прогулка на виселицу сравнима с прогулкой по саду, которая не сулила ни боли, ни страха, ни смерти. Ежели так, то ей однозначно следовало прикусить язык, а не выражать абсолютно каждую шальную мысль о том, о чем она на деле не имела ни малейшего представления.
Я не знаю, что с тобой делать. На что мне плюнуть раньше: на кодекс, который кормит и поддерживает в порядке целую гильдию, или на часть семьи, почему-то в упор не слышащую мои слова? Я не знаю, насколько по-разному нас воспитывали в детстве, но мне наша мать говорила, что, чтобы быть понятым, нужно уметь объяснять. Вдумайся, как все это выглядит со стороны?
Филин знал, как это выглядит со стороны. А еще он знал, что подобного требовала ситуация: менее всего семья Герхен была ответственна за то, в чем повинны были только участники экспедиции на болота. И уж тем более Левифрон не хотел очернять память о себе еще больше. Эгоистичное желание, но он хотел, чтобы от него осталось хоть что-то хорошее. Как жаль, что вместо этого его запомнили как чудовище.
- … Тейар с тобой, братец; если ты носитель столь страшных тайн, да еще и так свято убежден, что я пришла карать тебя за них, то, видимо, ты гораздо лучше меня знаешь о том, что мне делать и чего я хочу. Вот и расскажи. Как мне поступить? Уйти? Вернуться сюда в качестве грифоньей всадницы с пылающим мечом правосудия? Или убедить себя, что этой встречи не было, проглотить новую порцию навоза, которым ты так щедро нас всех кормишь, и жить себе счастливо?
Она говорила пылко, гневно, но верить в ее призыв не получалось уже из-за одной лишь издевки, которой щедро были пропитаны слова Ремили. Она снова высмеивала все, о чем молчал алхимик, и то, что он все-таки рассказал в этом споре. Ведь будь она чуть более чуткой, чуть менее обиженной на него за то, что он бросил ее, то сразу бы смогла разглядеть полутона и скрытые намеки, коих было более чем достаточно. Но вместо этого она до сих пор открещивалась даже от осознания новой сути брата, хотя до этого она сумела дойти своим умом. Синори требовалось утешение, чтобы ей сказали выполнить свой долг, а сам Левифрон заверил ее, что никогда не будет держать зла за собственное убийство. Ей надо было, чтобы ее погладили по плечу и убедили, что она все делает правильно, и желательно, чтобы это сделал сам Герхен. В этом проглядывался некий особый вид издевательства.
- Я была на твоей казни, маленький ты гаденыш, и меня до сих пор мучают видения того, как я срываю петлю и сбегаю с тобой через портал… Но кодекс, преступники, предатели, Рогнеда, матушка, суд, монстроловы, долг, честь… Выше это моих личных чувств или нет? Никак не пойму. Я же синори, гильдия всегда решала за меня. Ты знаешь о трансмутации больше, скажи, я правда должна так свято их всех слушаться?
И она схватилась за голову, вновь продемонстрировав, до какой же степени потерялась в собственных желаниях. Видят боги, что-то внутри у Герхена дрогнуло, ибо он никогда не переставал любить сестру, но опаска, осторожность и острая необходимость держать дистанцию порыв подавили. Слова, которые сказала Ремили, и тот яд, коим они сочились, глубоко засели и более не хотели выходить из головы. Снова спасительным буфером стала Эбигейл.
- Ой, да угомонись ты.
Суккубия прошла к печи и взялась за чайник. Герхен не знал точно, что она там найдет, ибо не мог вспомнить даже того, как давно в последний раз пил чай или готовил какие-то смеси, но поскольку никаких возмущенных возгласов на тему скисших на жаре еще несколько дней назад отваров не последовало, все было в порядке. Как оказалось, в чайнике была обыкновенная вода. В тот момент и сам Левифрон не отказался бы от стакана.
- Ты уже хочешь нарушить кодекс, только ждешь, чтобы кто-то принял это решение за тебя. Ты рада, что брат жив, жалеешь, что не спасла его. Так какого Тейара все это? Оставь прошлое в прошлом. Если бы тебе действительно хотелось следовать закону, то, как ты сама ни раз повторила, ты бы уже что-то сделала. Согласись, на предателей скорее с кулаками кидаются, а не обнимают? Не будет никакой казни, и требовать объяснений смысла нет. Особенно таким манером. Вот, может, начни ты иначе... ай, да ладно. Неважно.
И суккубия отдала воду Ремили. Левифрон в который уже раз вздохнул и устало провел рукой по волосам. Это все начинало походить на фарс. Разве нужно было им бросаться друг на друга, будто бешеные псы? Ведь действительно, синори не хотела его убивать, иначе сделала бы это еще у порога, не оставляя ему шанса сказать что-либо в свою защиту. Да, она наговорила много лишнего, даже слишком много, закрыть глаза на подобное возможным не представлялось, но она и пальцем не тронула Филина или Эбигейл. Кричала, угрожала – но в итоге всего лишь хотела, чтобы он с ней поговорил.
«Не настало ли мне время побыть старшим братом, дорогая сестра?».
- Сядь, Ремили. Выпей воды, успокойся и перестань плакать, - уже куда спокойней и мягче проговорил Герхен, взглядом отодвигая для Ремили тот самый стул, на котором он сам провел последнюю неделю в ожидании Эбигейл. По иронии именно он оказался ближе всех. – Эбигейл права, перед тем, как войти в этот дом, тебе следовало определиться, чего ты на самом деле хочешь. Мернот меня не получит, от твоей руки я тоже не погибну. Виселица свое дело сделала, какое-то время я действительно был мертв, так что едва ли вы можете еще что-то от меня требовать. Ты считаешь меня чудовищем, которое поступало только в угоду своему эгоизму, но я скажу тебе так: все, что я сделал, было мотивировано совестью и сожалением. Прежде чем меня кто-либо здесь еще раз назовет предателем, я хочу тебе кое-что показать.
И он сделал самое неожиданное, что только можно было сделать в сложившейся ситуации – начал расстегивать рубашку.  Уже на середине пути можно было разглядеть темное пятно, виднеющееся на левой части груди, но только когда алхимик снял рубашку полностью, отложив ее на кухонную тумбу, стало понятно, что на всей его руке от запястья до плеча и груди раскинулся грифон.
- Ассури верят, что нательные рисунки рассказывают о человеке больше, чем все возможные слова. Для них татуировки – летопись жизней, то, что дорого сердцу и без чего они не могут существовать. Моя – не исключение, ее рисовал ассурийский мастер по всем правилам его народа в соответствии с тем, что увидел он. Посмотри на это, Ремили, и скажи мне, что по-прежнему веришь, будто я бросил Мернот и ушел без оглядки.

+1


Вы здесь » За гранью реальности » Близлежащие земли Хартада » Хата лекаря [Лес перемен]