fataria

За гранью реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За гранью реальности » Близлежащие земли Хартада » Хата лекаря [Лес перемен]


Хата лекаря [Лес перемен]

Сообщений 21 страница 32 из 32

1

http://sa.uploads.ru/4e73c.png

Небольшой добротный домик расположен в восточной части леса, ближе к Хартаду. С утоптанного пути через чащу к нему сворачивает неприметная тропка, которую легко упустить из виду из-за зарослей мелкого кустарника и подлеска. Сама хата добротная, видно, что обустраивал ее в свое время ответственный и рукастый хозяин, а все последующие сохранили наследие в более чем хорошем состоянии. Дом одноэтажный, с мансардой, подле имеется небольшая хозяйственная пристройка, поленница, свой колодец и другие необходимые бытовые мелочи: колода для рубки дров, крепкий плетень, лавка у колодца да всякая нужная в хозяйстве утварь.
На первом этаже доме расположилась кухня с печью, она же гостиная, она же столовая, там же небольшая ванная с деревянной бадьей и вместительная темная кладовка. Мебели минимум, но вся она сделана из древесного массива. Чердак полностью отдан под спальню, ныне обставленную весьма аскетично – большой тюфяк, несколько неприметных ящиков, отведенных под хранение, да и все. Под лабораторию оборудован весь подвал целиком, тамошний интерьер куда более богат – можно найти и оборудование, и несколько столов, и шкафы – один под реагенты, другой под книги. Там же расположена другая кладовка, отданная под алхимические нужды и хранение продуктов, требующих прохлады.

0

21

На хату опустилась тишина. Левифрон пристально и холодно смотрел на сестру, Ремили же, послушно севшая за стол и принявшая воду, исподлобья созерцала открывшуюся ей картину. В тот момент, когда алхимик понял, что ее лицо так и не поменяет свое выражение, его остро уколола мысль о глубочайшей бессмысленности происходящего. Чего он вообще добивался? Вероятно, понимания, ждал, что девушка проникнется, постигнет всю глубину связи Герхена с Мернотом, сохранившуюся и в посмертии, и после приговора, вынесенного своими же. Что осознает, что его преступно обвинять в том, что он отвернулся от гильдии и от семьи, что все, что она на него вывалила в своих обвинениях, скорее оскорбительно, чем правдиво. Но как она могла? Как могла та, кто не знал всей истории, хотя бы частично проникнуться татуировкой и внять словам Левифрона? Эта ода прошлой жизни была непонятна даже Эбигейл, которая пыталась приблизиться к Левифрону ближе всех, и Сайленсс, которая, как и любой другой ассури, видела в нательных рисунках совершенно иной смысл. Ремили не знала ничего, но с высоты своего невежества бралась судить. Удивительно ли, что в этот раз она поступила так же?
- Я должна впечатляться вот этим? – с нескрываемым ядом бросила синори, кивая на татуировку. Глаза на Герхена она больше не поднимала, полностью сконцентрировалась на раскинувшемся на коже грифоне, прожигая его взглядом, будто бы это он был виноват во всех ее бедах. Про воду, которая должна была заставить ее успокоиться, она и вовсе позабыла, скорее уж заставила бы стакан треснуть, так девушка сжала вокруг него пальцы до побелевших костяшек. – И раз уж ты накалякал себе на коже красивый рисуночек, то должна тебя сразу же простить, а Мернот – перестать считать предателем? Тебе не пять лет, чтобы я умилилась, братец.
Что-то изменилось в тот момент, вдоль позвоночника пробежал холодок, хотя в доме и на улице царил полнейший штиль. Диалог, казавшийся почти возможным еще минуту назад, начал вызывать отвращение, а лицо, на котором гнев боролся с растерянностью и непонимаем, воззвало к агрессии, которую Филин очень долго и упорно давил в себе, загоняя так глубоко, чтобы она не смела даже показать головы. Но эти слова выбили землю из-под ног и снова заставили вспомнить, что для всех Герхенов Левифрон не более чем поганая овца, безмозглое дитя, которое забрело туда, куда не следует, и теперь, когда он уже понес самое страшное наказание и пережил его каким-то чудом, его следовало добить, заклевав упреками и обвинениями, чтобы он возжелал умереть со всей оставшейся в нем силой и не поднялся бы снова даже в том случае, если бы все боги вместе решили его вернуть. Ремили хотела сделать больно и отыграться. Герхен чувствовал, что опасность уже закралась в дом и теперь ходила между ними, готовая по его команде выпустить когти и распороть Ремили живот. Именно это чувство вызвало в нем еще более глубинное отрицание, как в ту проклятую неделю, когда голод плотно вцепился ему в горло, и стало ясно, что нужно немедленно что-то делать, пока не стало слишком поздно.
- Красивый рисуночек, значит… - совсем невесело усмехнулся Левифрон, набрасывая на плечи рубашку и подбирая с кухонной тумбы маленький матерчатый мешочек. В мешочке оказался изумрудный кулон, который Герхен свесил с руки перед Ремили. Доселе избегавшая даже случайных взглядов, брошенных на брата, она засмотрелась на украшение. – Эбигейл, отвернись, пожалуйста.
Амулетом, позволявшим успокаивать собеседника и заставлять его слушать со всем вниманием, Герхен обзавелся еще несколько недель назад, когда стало понятно, с каким контингентом и какими проблемами придется иметь дело. Пациенты, увы, адекватностью не баловали, а Левифрон не был уверен, что не среагировал бы на опасность самым радикальным способом, потому по рекомендации Сай купил украшение, способное если не убрать риски вообще, то хотя бы значительно их сократить, попутно повысив эффективность бесед. Тогда Филин не мог и подумать, что изумрудная подвеска окупит свою стоимость совсем не на приемах с пациентами, а во время встречи с сестрой.
Ремили так и не смогла отвести взгляд, а ее пальцы, плотно стиснутые на стакане, расслабились. Даже лицо, казалось, приобрело совсем другое выражение, когда с него спала маска ярости и ненависти.
- Я сожалею о том, что случилось, но я никогда никого не предавал и не бежал, я вернулся и принял то наказание, которое вы для меня определили. По какой-то причине я не умер, и теперь мне не остается ничего другого, кроме как жить каким-то образом дальше, стараясь больше ничего не рушить, особенно то, что для меня имеет исключительную важность. Именно поэтому сейчас я сделаю то, что должен, а ты меня за это простишь.
Амулет не лишал воли и не отключал реакцию, глаза Ремили расширились, когда смысл сказанного начал до нее доходить, и, наверное, она сделала бы все, чтобы оторваться от изумруда и посмотреть Филину в глаза, быть может, даже попыталась бы принять ответные меры, но артефакт сделал свое темное дело, затормозив и успокоив ее до той степени, чтобы рефлексы не успели сработать. Когда по затылку ее звучно ударил стоявший до этого чуть в отдалении под кипой книг табурет, тело синори осело, а сама она упала на стол. Филин спешно сложил амулет и ринулся к сестре, сразу прощупал пульс, осмотрел пораженное место. На пальцах осталась кровь, которую не было видно за рыжеватыми волосами, но в целом девушка была вполне жива. Другое дело, что без сотрясения бы не обошлось, и это было на руку, пусть даже и бесчеловечно.
Пока Левифрон аккуратно вытаскивал из-за стола и брал на руки Ремили, Эбигейл магией сломала чахлую печать, впустив в дом свежий воздух. Очень быстро Герхен поседлал Грифа, пока суккубия сидела на лавочке с пребывающей в беспамятстве Ремили, а после отбыл, напоследок захватив с собой тряпку и флакон с дурманящего зелья. Синори и ллайто успешно нейтрализовали попадающий внутрь яд, но пары, влияющие на нервную систему, действовали даже на них. Филин надеялся, что девушка так и не очнется, но не перестраховаться не мог.
Как бы подло это ни было, но Левифрон отвез Ремили в Хартад и оставил в тамошней больнице, сославшись на то, что девушка буянила на улицах, вела себя неадекватно, вынудив мужиков аккуратно решить проблему, пока она не кинулась на кого-нибудь. Ну а сам Герхен, стало быть, оказался слишком сердобольным, чтобы бросить нуждающуюся в помощи незнакомку в канаве. Медички, конечно, остались не в восторге, но пока они суетились и решали, куда Ремили определить, Герхен исчез, направившись обратно на свой хутор. Задать вопросы о том, кто девушка и он сам такие, лекарки не успели.
Когда спустя несколько часов Филин вернулся домой, на душе у него стало окончательно паршиво. Менее всего он хотел обойтись с сестрой именно так, тем более что вряд ли бы ее это остановило, пусть даже врачи и промурыжили бы ее довольно долго, но теперь хотя бы было время подготовиться. Или уехать куда-нибудь и переждать.
«Может, спросить Эби, не соскучилась ли она уже по маме? Если так посмотреть, то знакомство с ее родственниками – не такая уж страшная процедура» - невольно подумал алхимик, подводя Грифа к плетню и тяжко спешиваясь.

+3

22

Мернот меня не получит, от твоей руки я тоже не погибну. Виселица свое дело сделала, какое-то время я действительно был мертв, так что едва ли вы можете еще что-то от меня требовать.
Эбигейл помнила тот страх, когда поняла, что они не успели, и Бэй с эшафота унёс мертвеца, и как сама суккубия оказалась рядом с незнакомцем, да к тому же не живым, помнила, как будучи в своей мужской ипостаси разревелась и ей хотелось быть далеко: физически и морально. «А платье я так и не купила», — не впопад подумала Эби, припомнившая и то своё нелепое и совершенно неуместное желание.
... я хочу тебе кое-что показать.
Девушка, прежде смотревшая на Ремили, но все равно не видя ее из-за своих воспоминаний, перевела заинтересованный взгляд на Левифрона. Кажется, Эби что-то успела упустить, она нахмурилась и с недоумением уставилась на то, как алхимик расстёгивает рубашку. Не сразу поняла, что речь шла о татуировке, да и ее суккубия видела только когда мастер нанес контур. Доделал пока ее не было, догадалась таррэ, глядя на грифона, что разместился на левой руке и груди. Хотелось подойти и рассмотреть, но не будет же Эбигейл делать этого при Ремили.
- Ассури верят, что нательные рисунки рассказывают о человеке больше, чем все возможные слова. Для них татуировки – летопись жизней, то, что дорого сердцу и без чего они не могут существовать. Моя – не исключение, ее рисовал ассурийский мастер по всем правилам его народа в соответствии с тем, что увидел он. Посмотри на это, Ремили, и скажи мне, что по-прежнему веришь, будто я бросил Мернот и ушел без оглядки.
С минуту девушка вглядывалась в лицо мужчины, он и правда хотел донести до сестры свои чувства и мысли, а Эби казалось, что она наконец-то заглянула в сокровенное. Но обо всем можно было подумать позже, сейчас же было не менее важно услышать реакцию Ремили. Молчание затягивалось, напряжение в комнате густело, ещё немного и его стало бы видно, оно прижало бы всех присутствующих своей чудовищной массой и размазало по полу.
Я должна впечатляться вот этим? - наконец-то проронила синори. — И раз уж ты накалякал себе на коже красивый рисуночек...
Эбигейл закрыла глаза и поджала губы. «Ой не то... твоюж, Ремили».
Эбигейл, отвернись, пожалуйста.
Девушка едва успела заметить амулет, который был куплен ещё до ее отъезда, а потому его действие было ей известно, и суккубия без возражений отвернулась, бесцельно уставившись в окно. Эби никак не ожидала звука удара и уж тем более падения, она обернулась в тот момент, когда Левифрон уже был около сестры.
Серьёзно? Табуретом? — девушка с трудом подавила нервный смешок. Левифрон же ничего на это не ответил, лишь сказал, что Ремили успела наложить на выход защитные чары и попросил Эби с этим разобраться.
«Блин, и как?» Таррэ подошла к открытой двери, попыталась высунуть наружу руку, но наткнулась на невидимый барьер. И правда чары, а Эбигейл даже не заметила. Единственное, что она могла противопоставить магии синори, был огонь. Дабы получилось наверняка, Эби сходила за шляпой, если уж таранить, то с размахом. Пустив прямонаправленную струю огня (спасибо тренировкам, не прошли, значит, даром), девушка быстро разделалась с печатью, и Левифрон повёз Ремили в больницу Хортада.
Оставшись дома в одиночестве, Эбигейл не знала, чем заняться. Поймав себя на бесцельных, нервных метаниях по дому и на не менее бесполезных размышлениях, которые заводили суккубию в самые страшные дебри, девушка остановилась, отдышалась и приняла решение: не хочешь забивать голову - займи руки. К тому моменту как вернулся алхимик, Эби успела прибраться и поставить яблочный пирог в печь.

Суккубия вышла на улицу, когда через окно увидела спешившегося Левифрона. Он выглядел таким уставшим и замученным, что девушка не стала его расспрашивать о том, как все прошло, а просто приобняла за талию и тихо повела в сторону скамейки. Какое-то время просто сидели молча, Эби чуть завалилась на мужчину, держа его ладонь в своих и смотрела на деревья. Суккубия не могла перестать думать о том, что с Ремили все вышло как-то неправильно. Но может, побыв в больнице, она все-таки поумерит свой пыл и они с Левифроном все-таки смогут решить свои разногласия. Сама же тут же усомнилась в мысли, хотя и не стала ставить крест на подобном сценарии будущего. «Главное, чтоб памяти не лишилась от удара. Это уж точно будет перебором», - таррэ усмехнулась и посмотрела на переплетенные пальцы. Выпустив ладонь Левифрона, она потянулась к рукаву и закатала его до локтя, но полной картины это не давало, а Эби вдруг почувствовала, что ей надо было увидеть все.
Можно? — спросила она у алхимика, пальцами уже подцепив одну из пуговиц. Повернувшись на скамейке в полоборота, суккубия неспешно расстегнула рубашку и стянула ее с мужских плеч. Грифон и правда вышел отличным. Едва касаясь, она нежно водила пальцами по линиям, рассматривая зверя и думая о том, что должна была что-то сказать. Нет, не о том, что татуировка выглядела здорово, и что Эби очень она нравится,  казалось, что алхимик и так знал ее реакцию. Нет, суккубия чувствовала, что надо сказать обо всём произошедшем, да и наговорили много, в том числе и Левифрон.
Помнишь, я тебе как-то говорила, что жить стоит здесь и сейчас? - негромко начала Эбигейл. — Без оглядки на прошлое, без страха о будущем. Возможно, это было бы подобием идиллии. Однако, нет ничего идеального, - она чуть помолчала, подбирая слова, а после продолжила. — Я понимаю, что Мернот занимает в твоей жизни колоссальную и самую важную часть, может, дает тебе успокоение, а может, и что другое.
Девушка не стала проговаривать то, что тауировка могла быть и напоминанием о совершенных ошибках, как ей это казалось.
Там твой дом. Я могу лишь надеяться, что со мной рядом ты чувствуешь хоть часть… ну не знаю… Я стараюсь, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты мог довериться мне. Хочу, чтобы ты знал, что если у тебя хоть когда-нибудь появится желание поговорить о Мерноте, о семье или о казни, - последнее слово далось с трудом, - я выслушаю. О чем угодно. Я не умудренная жизнью и, возможно, не смогу дать ценного совета, но помогу так, как только смогу.
Эбигейл оторвалась от созерцания грифона, повернула лицо Левифрона к себе и заглянула в его серые глаза.
Я люблю тебя, - признание вышло спонтанным. Сердце бешено колотилось, никогда прежде она не испытывала и не говорила о столь сильных чувствах. Внутри все дрожало и разливалась некая сладость, но ей от чего-то стало дико страшно, однако Эбигейл не позволила себе сбиться и продолжала все тем же ласковым голосом, разве что он стал немного взволнованным. — Это ничего, если ты не чувствуешь того же. Я знаю, что не безразлична тебе, и ты обо мне заботишься, скучаешь, ты ведь скучал, да? И я определенно точно могу взбудоражить твое воображение и без всяких чар, - в глазах промелькнули озорные искорки. — Мне этого достаточно. Просто хочу чтобы ты знал о моих чувствах. Пусть это не то, что было раньше, но живи дальше, оставь в воспоминаниях только лучшее, что связано вот с этим, - рука Эбигейл скользнула по татуировке вверх от запястья Левифрона, по плечу и груди, остановившись в области сердца. — Но, может, я смогу заделать хоть часть этой дыры.

+2

23

Гриф вел себя неспокойно, равно как и Клейм, который остался во дворе у плетня. Оба зверя были созданы и выращены в Мерноте, они привыкли к синори и ллайто, которые имели схожую с ними природу, чуяли знакомые запахи, знали Ремили, даже в какой-то мере любили ее, разделяя расположение и доверие хозяина к сестре и принимая невозможность какой-либо агрессии или двусмысленного поведения в ее адрес. Для Клейма и Грифа жизнь ничуть не изменилась. Да, для них Герхен стал выглядеть и восприниматься иначе, не как человек из плоти и крови, безобидный и привычный, но как некое нездешнее создание, непредсказуемое и потенциально опасное, присутствие которого в некоторые моменты вызывало ужас и желание бежать. Но глобально перемен не произошло. Они не знали, что Мернот отвернулся от их хозяина и убил его, не ведали, что дороги назад для них всех не существовало, по крайней мере, в теории. Что-то подсказывало, что Филин все равно однажды попытался бы, когда и если бы окреп психологически и разобрался хоть немного в себе, отделив важное от призрачного. Но это не стало бы триумфальным возвращением домой в теплые объятия любящей семьи, это был бы штурм. Животные об этом, конечно, догадываться не могли, и для них происходящее в данный момент не находило логического обоснования. К счастью, преданность Левифрону априори стояла выше привычной обстановки и расположения к Ремили.
«Все будет нормально, я все сделал правильно», - успокаивал себя Герхен, оглаживая чешуйчатую шкуру цэдафа. Тот храпел и стриг ушами, но покорно стоял, не устраивая провокаций и демонстраций. Филин успел лишь завязать повод вокруг доски плетня, как со стороны дома неслышно подошла Эбигейл. Герхен внутренне напрягся, ожидая вопросов, упреков, требований разъяснить все, но вместо этого девушка обняла его и увела к скамейке. Некоторое время они просто сидели, суккубия пыталась составить компанию и не позволить ему увязнуть в своих мыслях в одиночестве, что Филин все равно ухнул в этот омут, становившийся все более привычным. Он чувствовал невероятную усталость уже только потому, что абсолютно все шло вкривь после его воскрешения. Как будто бы Тейар продолжал шутить, отбирая последнее оставшееся. Не тронул пока только Эбигейл, но это, следовало полагать, был лишь вопрос времени. Когда ничего другого не останется, настанет ее черед.
Левифрон не стал препятствовать попыткам девушки увидеть татуировку. Он вообще практически не реагировал на то, что она расстегивает пуговицы и снимает рубашку, как изменилось ее лицо при виде рисунка, как ее пальцы касались контуров и еще воспаленной кожи, которая заживала очень медленно, пусть даже алхимик и мазал ее самыми эффективными мазями и смесями, до каких только смог додуматься. Сейчас было неважно, сколь красивым был рисунок или уродливым, насколько сумасшедшим надо быть, чтобы измарать свое тело и навсегда загнать под кожу краску. Вообще не в красоте было дело, но, как выяснилось, сакральный подтекст поступка Герхена не имел ровным счетом никакого значения.
- Помнишь, я тебе как-то говорила, что жить стоит здесь и сейчас? Без оглядки на прошлое, без страха о будущем. Возможно, это было бы подобием идиллии. Однако, нет ничего идеального.
Конечно он помнил. Еще, кажется, посмеялся тогда про себя, что подобная глупость невозможна в его ситуации, ведь если он решит отказаться от того, что было, от него ничего не останется. Не говоря уж о том, что Тейар позаботился о том, чтобы он не забыл, что случилось, и едва ли когда-нибудь еще нашел бы повод для настоящей радости и счастья. Можно было выкинуть из головы, как страшный сон, неприятности, сломанную ногу, ссору с кем-либо. Смерть – нет, и свою, и многочисленные чужие. Будущие в том числе.
- Я понимаю, что Мернот занимает в твоей жизни колоссальную и самую важную часть, может, дает тебе успокоение, а может, и что другое. Там твой дом.
Он не давал успокоение. Больше нет. Теперь он стал рваной зияющей раной на сердце, которая отказывалась затягиваться и только все больше кровила по мере того, как обстоятельства тормошили ее. Сначала две ловчие в аптеке, потом – Ремили, приход которой обещал не только новую порцию нескончаемой безграничной боли, но и долгие недели окончательно бессонных ночей и вслушивание в каждый шорох в ночной тишине. Она бы непременно вернулась, и раз она не поняла, что брат ей пытался сказать своим шагом навстречу и предельным откровением, то, скорее всего, даже не одна и уже с далеко не благими намерениями.
- Я могу лишь надеяться, что со мной рядом ты чувствуешь хоть часть… ну не знаю… Я стараюсь, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты мог довериться мне. Хочу, чтобы ты знал, что если у тебя хоть когда-нибудь появится желание поговорить о Мерноте, о семье или о казни, я выслушаю. О чем угодно. Я не умудренная жизнью и, возможно, не смогу дать ценного совета, но помогу так, как только смогу.
Герхена терзали сомнения, и потому он продолжал молчать. Что-то за этот месяц неумолимо изменилось и продолжало меняться, потому что доселе несколько неловкие утешения Эбигейл, полные слов невпопад и опасений собственной неуместности, стали куда более чуткими и правильными, они действительно заставляли хотя бы предположить, что Филин был не один посреди всего этого болота, что суккубия не была его частью. Но все-таки он помнил, как люди винили его во всем и клеймили чудовищем, как страдания выворачивали в закономерное наказание, как высмеивали, поливали грязью и ненавидели. А еще Левифрон знал о том, что настоящее чудовище поселилось у него в голове, и оно стало такой же неотъемлемой частью его личности, как и все то хорошее и прекрасное, которое видела Эби. Оно бы уже никогда никуда не исчезло, унеся с собой все свои симптомы. Именно поэтому Левифрон молчал и продолжал молчать даже тогда, когда девушка ему призналась.
- Я люблю тебя. Это ничего, если ты не чувствуешь того же.
Он не знал, что чувствовал. Он мог определить злость, гнев, боль, отчаяние и равнодушие, знакомые ему эмоции, мог сказать, когда милосердие и человечность в нем брали верх и прорезалось понимание, мог заставить себя относиться так или иначе к определенному человеку. Но Филин понятия не имел, чем были те эмоции, которые в нем вызывала Эбигейл. Она не занимала все его мысли и не вызывала бешеного восторга, она все еще не могла пересилить безусловную любовь к алхимии и Мерноту. Но когда она уехала, Герхену стало неважно, держится он еще на плаву или утонул в этом омуте, чудовище в его голове взяло верх без особого сопротивления, голоду оставалось только добить алхимика окончательно. К тому же суккубия действительно привлекала его без всякой магии, ее хотелось видеть рядом, а без нее дом становился слишком уж пустым. Однако Герхен по-прежнему стремился держать ее в стороне от проблем и показывать ей только хорошую сторону всего вокруг и себя в частности, и, быть может, именно эта созданная им дистанция не позволяла ему ответить Эбигейл именно то, чего она очень ждала.
- Просто хочу, чтобы ты знал о моих чувствах. Пусть это не то, что было раньше, но живи дальше, оставь в воспоминаниях только лучшее, что связано вот с этим, - она снова провела пальцами по грифону, остановив руку на его морде, аккурат над сердцем. - Но, может, я смогу заделать хоть часть этой дыры.
Она действительно очень старалась, и Герхену в который уже раз стало паршиво оттого, что попытки ее не имели особого результата. Возможно, именно это было второй основной причиной, почему он в ответ так старался сделать вид, что все хорошо, и загнать истинную картину происходящего в как можно более дальний угол. Другое дело, что бесконечно так продолжаться не могло, и рано или поздно суккубия оказалась бы не дома в Сар-Тараке, не в городе на рынке, не на улице у колодца и не в кровати глубоко спящей, когда дурное показывало себя во всей красе. Но Филин все равно пытался оттянуть этот момент настолько, насколько это только было возможно.
- Даже если ты заделаешь, остальная дыра все равно останется. Это неизбежно, с этим просто надо жить, - Герхен взял руку Эбигейл в свою, чуть сжал ее и поцеловал в костяшки пальцев. – Все в порядке, Эби. Я уже начинаю привыкать к тому, что боги стремятся отобрать у меня все. Ремили по крайней мере жива, в ближайшее время с ней ничего не случится, а потом будет видно. Теперь будем выпускать Клейма на ночь в лес, если придут по мою душу, он даст знать.
А еще за этот месяц он научился куда лучше врать, молчать и прятать то, что на самом деле тяготило его душу. Чем более чуткой становилась суккубия, тем холоднее и отстраненнее становился Герхен, будто в молчании и неподвижности крылось какое-то решение, а тревоги девушки сами собой исчезали.
- Давай еще немного посидим вот так, а потом я пойду заниматься бумагами, которые ты нашла.
«Немного», впрочем, несколько растянулось, Герхен не выпускал Эбигейл до тех пор, пока солнце не скрылось за верхушками деревьев, знаменуя скорое наступление вечера. До самой темноты никакие резкие, неоднозначные и болезненные темы больше не поднимались – Левифрон спокойно пообедал яблочным пирогом, который Эбигейл успела поставить в печь во время его отъезда, пересмотрел ту работу, которую пытался делать всю неделю, довел собственные рассуждения и записи до промежуточной точки, а затем все же взялся просмотреть привезенный суккубией листок. К тому времени солнце окончательно устало пробиваться сквозь деревья, а листок был столь плотно исчеркан всем, чем только можно, что пришлось зажечь свечу и чуть не уткнуться в него носом вместе с увеличительным стеклом.
Только к ночи Герхен наконец со стоном разогнул спину, уперев руки в поясницу.
- Хозяин этих записей действительно пытался исследовать тарритовское безумие. Он даже что-то делал на практике, не только рассуждал да в грудь себя бил. Глядя на эти формулы, я могу сказать, что его исследования могли бы быть полезными. Конечно, вряд ли полностью, иначе ты бы не нашла их не пойми где, а имя этого безумца не сгинуло бы в неизвестности, но в них определенно могла оказаться парочка свежих идей и новый взгляд на проблему. Жаль, что это все, что есть.
Герхен отодвинул от себя листок и потер уставшие глаза.
- Там под формулами что-то вроде записи из личного дневника. Видимо, когда на него снисходила идея, ему было все равно, где расписывать техническую часть. Судя по всему, его тоже раздражали люди и тоже не давали ему работать. Я там выделил карандашом, куда он направлялся, понятия не имею, где это, я не очень силен в географии тех мест, где никогда не бывал. Может, имеет смысл и нам туда переехать, раз его там никто больше не тронул до тех пор, пока он не пал от болезни? А то даже здесь вон ходят всякие разные, хотя мы и так в самую глушь забрались.

+1

24

Чего она собственно ждала? Соврала бы, конечно, если бы ответила, что ей не хотелось в ответ услышать признание. Предполагала удивление или сметание, на худой конец какую-то речь, что слишком рано судить о чувствах, но даже помыслить не могла, что Левифрон заговорит о мерах защиты от внезапных гостей. Нет, конечно, он говорил и о другом, да и предложение про Клейма было весьма логичным в сложившейся ситуации, однако сердце разочаровано стукнуло, ухнув куда-то вниз. «Ты сама сказала ему, что нет ничего страшного. Так что хватит тут вот этого всего, Эбс». Первая волна улеглась, суккубия же не врала, когда говорила, что ей достаточно того, что между ними. Ну разве что доверия побольше, Левифрон не хотел или не мог открыться ей, вроде бы и подпускал, а все равно Эбигейл чувствовала, что нет ей хода в его мысли. Но ничего, иногда девушка становилась очень упрямой.
- Давай еще немного посидим вот так, а потом я пойду заниматься бумагами, которые ты нашла.
У нее даже из головы вылетело, что она о чем-то там волновалась с утра. Все казалось таким далеким, даже и не верилось, что еще утром Эбигейл была вся на нервах из-за своей находки. Вспомнить-то она вспомнила бы, может на следующий день или позже, когда знакомство с сестрой алхимика улеглось бы в сознании, но стала бы возвращаться к этой теме? Навряд ли, Левифрону наверняка было бы не до того. Хотя, один раз таррэ уже не удалось держать язык за зубами. В конечном итоге, если бы ее эмоции продолжали так же скакать, то ситуация бы повторилась. Это даже было приятно, что Леви несмотря ни на что, захотел выполнить обещанное. Сидя сейчас в объятиях мужчины, суккубия мысленно вернулась к так некстати прерванному разговору. А ведь действительно, Эби никогда не разговаривала с Левифроном о своем безумии. Точнее было что-то, да только всерьез они не обсуждали ее врождённый недуг. Алхимик только и знал, что у суккубии болел отец, и что заболел он довольно рано. Она не просила Леви найти лекарство, да и зачем, если не верила, что спасение возможно. Не говорила и о страхах, что может заболеть так же рано.
Так они просидели пока солнце не скрылось за верхушками деревьев. Думали о своём, однако молчание для Эбигейл не было гнетущим. Все вышло наоборот, организм просто не мог уже волноваться, а потому навалилось спокойствие. Именно что навалилось, слишком уж неестественным оно казалось. Дальше вечер проходил так, как и некоторые другие в их доме: Левифрон занимался работой, Эби же не отвлекала, лишь иногда переговаривались о чём-то незначительном.
Обедать Эбигейл не стала, хоть и не ела весь день, кусок в горло не лез. Радовало то, что пирог получился, ну хотя бы Левифрон его попробовал. Девушка же разобрала свои вещи, которые привезла из Сар-Тарака. Она и вправду начала обживаться здесь. Да вот надолго ли? Эби решила, что оптимисткой будет до конца, а потому не станет думать о том, что Ремили очень не понравится поступок брата, и что это и станет окончательным пинком в сторону закона. Ну просто образцовые мысли законопослушного гражданина, — таррэ негромко хмыкнула, оставила свою сумку в шкафу, а сама спустилась вниз. Больше занятий она себе придумать не могла, а потому собрала вокруг себя котов и разместилась на диване с книгой.
- Хозяин этих записей действительно пытался исследовать тарритовское безумие.
Эбигейл оторвалась от чтения, мимоходом подумав, что уже должно быть давольно-таки поздно, и посмотрела на Левифрона.
Глядя на эти формулы, я могу сказать, что его исследования могли бы быть полезными. Конечно, вряд ли полностью, иначе ты бы не нашла их не пойми где, а имя этого безумца не сгинуло бы в неизвестности, но в них определенно могла оказаться парочка свежих идей и новый взгляд на проблему. Жаль, что это все, что есть.
Отложив книгу и переложив Бродерика с себя на диван, девушка подошла к столу и уперлась в него руками, чуть поддавшись вперёд и глядя на листок. Нет, записи были, она видела целый дневник, да только браслет показал, как безумец вырвал несколько листов, а остальное выпало, когда... Ей надо было ещё раз воспользоваться артефактом, память подводила.
Может, имеет смысл и нам туда переехать, раз его там никто больше не тронул до тех пор, пока он не пал от болезни? А то даже здесь вон ходят всякие разные, хотя мы и так в самую глушь забрались.
Эбигейл не поняла было ли это шуткой или алхимик говорил вполне серьёзно? Неужели он подумывает отправиться за дневником? Или это было сказано для красного словца, ввиду сложившейся ситуации? Сама Эби на этот счет думала, что хочет найти и записи, и лекарство, да что угодно, а кто бы ни хотел? Да только, как она говорила Левифрону, мероприятие могло стать очередной погоней за сказкой.
Суккубия поднесла к глазам лист, отыскала отмеченное место и вчиталась.
Свор, — задумчиво произнесла она, силясь припомнить знакомое название. — Свор… Ну да, это река такая. Есть еще одноименный город, где река соединяется с морем, в 4-5 днях езды от Сар-Тарака. Мы там бывали с отцом.
Эбигейл прервалась на полуслове и направилась в подвал.
У нас же была карта? — на ходу выкрикнула девушка. В лаборатории таррэ подошла к одному из стеллажей, на котором хранились книги и принялась рыться в свитках, бормоча себе под нос. — Да где же она? Не то… Ага, вот.
Вернувшись в комнату, Эбигейл развернула перед мужчиной самую обычную карту, на которой была изображена  Фатария. Не все, конечно на ней было отмечено, только основное, но этого пока было достаточно.
Вот река, — суккубия провела пальцем по голубой линии около моря Рораг, что находилось западнее Сар-Тарака. — Город где-то тут, — она постучала ногтем по карте в районе пересечения реки и моря. — Наверное, речь шла именно об этом городе. Только все равно не ясно с какой стороны он мог прийти. Разве что браслет сможет прояснить.
Девушка выдвинула стул и села на него, глядя прямо на Левифрона.
Ты правда считаешь, что его нароботки могли бы быть полезными? Это ведь явно не все, я видела дневник. Он берег его и защищал чарами, я думаю, он кажется был слегка очень параноиком. Что не удивительно. И вообще, ты всерьёз говорил про отъезд? А то я ведь вот настолько близка, — она подняла руку на уровень глаз и между большим и указательным пальцами оставалось немного расстояния, — чтобы всерьёз начать надеяться.

+1

25

Алхимик и сам не знал, зачем делал то, что делал: давал девушке призрачную надежду и лишь подкреплял ее желание рваться вперед вопреки всему. Безусловно, записи представляли определенный интерес для него в том числе, ему было бы любопытно узнать, что обезумевший старик в итоге отыскал в своих поисках. Но были определенные факторы, которые взывали к здравому смыслу и требовали подойти к начинанию разумно и без фанатизма. К тому же ещё свежи были в памяти последствия последнего похода, который кончился не просто неудачно, но разрушил лично его жизнь до самого основания. Какой бы сильной ни была жажда открытий, как бы ни влекло Левифрона к поискам разгадки одной из величайших тайн современности, как бы ни хотела Эбигейл найти лекарство от недуга, который неизбежно пришел бы по ее душу через многие десятки лет, глухая боль внутри не давала забыть о цене, которую зачастую приходилось платить за подобные вещи.
Но когда Филин смотрел на лицо Эбигейл, на котором еще не было надежды, но была осторожность, предвещающая появление этой самой надежды, если бы обнаружился хоть сколько-нибудь существенный повод, он понимал, что все уже стремительно катится к определенному исходу. Тем не менее, только он из них двоих имел полное представление о последствиях и от той страшной цене, которую возможно пришлось бы заплатить, и именно он должен был выносить последнее решение. И пока он не согласился, пока он не сказал чётко и ясно, что они бросаются в этот омут, для надежды, несмело теплящейся в Эбигейл, не нашлось бы подтверждения. Алхимик пока не был уверен, что готов рискнуть еще чем-нибудь в своей жизни, и тем более в жизни суккубии. Если с его будущим всё было более или менее решено, то девушка еще могла потерять слишком многое.
Пока Эбигейл ходила вниз, в лабораторию, Левифрон устало провел рукой по лицу. Он видел, что она увлекалась. Он знал, чего она хотела. Наверное, это было чем-то столь же глубинным, как и его голод. Решение проблемы стоило любых жертв и усилий. Как и любое другое существо, суккубия хотела спасения. Разве можно было ее в этом упрекать? Едва ли. Если бы Герхен действительно мог, он бы дал ей ответ, нашел бы лекарство, спас тысячи таррэ по всей Фатарии и ее в частности – особенно ее, но решения у него не было, как и у многих других ученых, которые, в отличие от Левифрона, денно и нощно бились над неразрешимой загадкой тарритовского безумия. И пока этот простой факт дамокловым мечом висел над самой обоснованностью такой авантюрной задумки, как следование за разрозненными записями сумасшедшего старика-исследователя, и пока хотя бы один из них был способен думать рационально, Герхен срываться с места и куда-либо бежать не собирался.
У нас же была карта?
Алхимик слышал, как девушка копается в его книгах. И хотя он об этом никогда не говорил, это было одной из самых раздражающих его вещей – когда кто-то вторгался в его рабочее пространство. Пожалуй, раздражающих -  это еще слабо сказано. Он просто терпеть не мог, когда кто-то входил к нему в кабинет и по-хозяйски там распоряжался. Мало того, что это было банально невежливо, так ведь еще и опасно, ибо даже в отсутствие хозяина в лаборатории могла проходить автономная работа. Не говоря уж о том, что непростительно было сбивать чужой порядок своей рукой и ломать устоявшуюся систему, сам ведь Филин никогда не лез в реквизит Эбигейл и не наводил собственный порядок в ее сумке. Другое дело, что подобные выходки суккубии у алхимика еще получалось относительно спокойно терпеть. Обычно кроме кислого лица в ответ на вторжение ей ничего не демонстрировалось, сегодня же алхимик обошелся и без этого. Конечно, до тех пор, пока не увидел последствия того урагана, который прошелся по его бумагам и свиткам. Сам ураган тем временем уже рвался в бой, раскладывая карту на столе и вдохновленно рассматривая местность. Настроение Герхена от этого становилось лишь мрачнее.
Наверное, речь шла именно об этом городе. Только все равно не ясно с какой стороны он мог прийти. Разве что браслет сможет прояснить.
Это уже звучало как последовательность действий, как неудержимый процесс, который запустил сам Левифрон. Эбигейл зажглась, чего и следовало ожидать, а Герхен продолжал пребывать в сомнениях. В его голове находился всего один действительно весомый аргумент за прогулку за пределы Леса перемен  - Ремили, которая могла сбежать из больницы даже по отвесной стене и через окно с решеткой, а после вернуться сюда, пылая праведным гневом. Этой встречи хотелось избежать.
Ты правда считаешь, что его наработки могли бы быть полезными? Это ведь явно не все, я видела дневник. Он берег его и защищал чарами, я думаю, он кажется был слегка очень параноиком. Что не удивительно, - суккубия села напротив и посмотрела в упор. - И вообще, ты всерьёз говорил про отъезд? А то я ведь вот настолько близка, чтобы всерьёз начать надеяться.
Филин тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
- Это была шутка, Эби. Я имел в виду, что раз этот старикан решил, что там его никто не побеспокоит, то и мне следует переехать туда же, чтобы всякие прогуливающиеся по лесу не тревожили и не мешали работать. Я не сказал ровным счетом ничего о том, что мы немедленно выдвигаемся искать потерявшийся дневник, - пожалуй, строгость тона алхимика была прямо пропорциональна разгорающемуся энтузиазму Эбигейл, и он не пытался как-то его сгладить. Если чему его жизнь и научила, так это не вестись на восторженные речи заведомо куда более романтичных и авантюрных девиц. – Да, я считаю, что что-то в записях этого таррэ могло бы быть занятным. Нет, я не говорю, что он нашел лекарство и написал рецепт, нам надо только его прочитать и приготовить. Ты меня пока даже не убедила, что имеет смысл воспринимать эту бумажку всерьез. Да, ты видела дневник, допустим. Сколько лет этому видению? Где гарантия, что бумага не истлела к сегодняшнему дню, что ее не сожгли вместе с мусором по весне, что он сам не съел его на смертном одре, словив очередной приступ безумия? Я согласен, что при жизни старика его исследования существовали. Но ты серьезно считаешь, что они сейчас лежат аккуратненькой стопкой у этой речки, дожидаясь нас?

+1

26

- Это была шутка, Эби.
Ну конечно, шутка, чем еще это могло быть? Девушка резко откинулась на спинку стула, вытянув перед собой руки и с какой-то печальной задумчивостью посмотрела на Левифрона. А тот говорил строго, без всякой надежды быть переубежденным. Да только вот Эбигейл изначально не собиралась пускаться в это путешествие. Хотела, безумно хотела, но не собиралась. И ведь именно об этом она и говорила утром мужчине, ну или пыталась сказать.
Ты меня пока даже не убедила, что имеет смысл воспринимать эту бумажку всерьез. Да, ты видела дневник, допустим. Сколько лет этому видению?
Она не знала. Сейчас уж точно не могла припомнить ничего, указывающего на время. Разве что записи он свои датировал, но на доставшемся им листе подобной информации не было.
Где гарантия, что бумага не истлела к сегодняшнему дню, что ее не сожгли вместе с мусором по весне, что он сам не съел его на смертном одре, словив очередной приступ безумия? Я согласен, что при жизни старика его исследования существовали. Но ты серьезно считаешь, что они сейчас лежат аккуратненькой стопкой у этой речки, дожидаясь нас?
Суккубия буравила взглядом Левифрона, не имея ни малейшего понятия, что же ему ответить. Он был прав, Эби понимала это, как и то, что чем больше они говорили о записях, тем сильнее ей хотелось отыскать их. Изо всех сил она пыталась себя затормозить, не дать хода этим мыслям и желаниям, прислушаться к мужчине, да и к собственным самым первым впечатлениям: бесполезно и, возможно, вредоносно.
Дааа, все так, — тихо, растягивая слова произнесла Эбигейл, она все ещё находилась в каком-то задумчивом состоянии.
«И все-таки».
А ты не хочешь просто съездить к морю? — внезапно спросила девушка, встрепенувшись. Суккубия подалась вперёд, оперяясь на стол локтями.  — Там и погода не такая зверская.
На убеждения это пока не смахивало, но суккубия и сама не определилась, а будет ли его убеждать. С другой стороны, «нет» Левифрон ещё не сказал. Она вновь пробежалась взглядом по карте и по странице из дневника.
Я верю, что это настоящая страница, с настоящим исследованием, а не просто живая фантазия старого таррэ. Да, допустим, лекарство не даст никакого эффекта, — суккубия снова сбилась с мысли, она поморщилась, устало потёрла глаза. — Нам не обязательно бросать все силы на поиски этого дневника. Но мы бы могли разузнать больше, возможно, съездить. А если поиски показались бы совсем уж бесполезными, то сразу же бросить и вернуться. Подумай, какую пользу он мог бы принести? Даже без лекарства, это может оказаться шагом к понимаю безумия. Если мы на что-нибудь натолкнёмся, то отлично, нет, значит просто на время уедем отсюда, побываем в очень красивых местах.

+2

27

Когда Левифрон был прав, что случалось исключительно часто, Эбигейл всегда делала одно и то же лицо и даже принимала одну и ту же позу – этакого обиженного ребенка, который вроде бы понимает, что не находит достойных контраргументов в свою пользу, кроме «я так хочу», но и желание добиться требуемого у него от сего прискорбного факта меньше не становится. На лице отражается дивная смесь упрямства, решительности – и некой пристыженности, ибо рациональных доводов в пользу своего желания так и не появляется. Вот и выходит, что девушка только смотрела в упор, надеясь, видимо, что ее нахохленный и суровый вид как-то сдвинет дело с мертвой точки. К сожалению, Левифрон никогда не имел дела с женскими капризами, а детей не воспринимал чуть менее, чем полностью, а потому подобная стратегия могла вызвать лишь ужесточение его позиции, а не готовность идти к консенсусу, и его нахмуренные брови могли дать фору даже самому изощренному проявлению недовольства Эбигейл. Битва выражений лиц явно была неравной.
Дааа, все так.
И в этом растянутом «дааа» так и слышалось скрытое «дай мне пять минут, и я придумаю то, что заставит тебя передумать». Вопреки ожиданиям, категоричную точку Филин ставить не торопился, ждал этого самого продолжения мысли, которая явно формировалась в голове у суккубии. Из его собственных мыслей не шла Ремили. Даже если она не придет лично, то может послать весточку в Налию. Мернотовцы откровенно вяло искали потерявшийся труп дезертира, настолько вяло, что это выдавало желание Рогнеды замять неприятный инцидент и похоронить его в памяти как одну из самых страшных вещей, что происходили в ее жизни. Но если до мейстра дойдет весть, что ее бестолковый племянник жив и вполне здравствует в комфортных условиях где-то в лесу близ южных земель, еще и с миловидной девицей под боком… Вся гильдия будет вторить гневу Рогнеды, и от этого гнева Филина ничто не спасет. Ловчие могли быть очень жестокими и решительными, если находился повод, и Левифрон ставил на то, что уже в течение суток после получения письма дом был бы окружен. Жизненно необходимо было сбросить с себя след и отвести внимание от хаты, пусть даже найти ее было бы весьма непросто, учитывая, что Ремили вряд ли запоминала каждое дерево и куст, в надежде дать другим ловчим четкие ориентиры.
А ты не хочешь просто съездить к морю? Там и погода не такая зверская.
«А?» - ушедший в безрадостные рассуждения Филин оказался не готов к внезапной смене темы и угла зрения на предложение суккубии. Да и само предложение было слишком неожиданным, время было явно не самое удачное для отдыха, пусть даже погода шептала. У Левифрона было двое непростых и нестабильных пациента, дом был еще не до конца приведен в порядок, алхимик засматривался на огород, так и не разбитый, и всерьез подумывал часть его переделать под теплицу, чтобы не зависеть от сезонов и погоды. К тому же недавний опыт с голодом заставлял с некоторой опаской относиться к путешествиям. В привычном лесу всегда можно было при помощи той же Сайленсс добыть себе душ для выживания, пусть даже в случае с животными это приходилось делать чаще, необходимость искать иные пути пропитания в присутствии Эбигейл в других землях вызывали определенный паралич и желание категорически отказаться от любых поездок, лишь бы только не отходить далеко от привычной и относительно безопасной обстановки. И это не говоря уж о том, что Герхен откровенно боялся появляться на людях, боялся, что в нем неким образом опознают шадоса. В этом доме ему удалось создать такую обстановку, в которой он чувствовал себя совершенно отрезанным от остального мира и, следовательно, в практически полной безопасности. Он контролировал происходящее и обеспечивал себе мирное существование, пытаясь сгладить все то, что уже накопил в себе и что теперь терзало его без перерывов и отдыха.
Но из головы не шла Ремили и лицо Рогнеды, с которым она зачитывала приговор.
- Нам не обязательно бросать все силы на поиски этого дневника. Но мы бы могли разузнать больше, возможно, съездить. А если поиски показались бы совсем уж бесполезными, то сразу же бросить и вернуться. Подумай, какую пользу он мог бы принести? Даже без лекарства, это может оказаться шагом к понимаю безумия. Если мы на что-нибудь натолкнёмся, то отлично, нет, значит просто на время уедем отсюда, побываем в очень красивых местах.
Теперь уже у Левифрона не находилось достойных контраргументов, кроме нежелания покидать привычное место и собственных страхов, о которых он, конечно же, девушке бы не рассказал. Но это все тоже можно было посмотреть с другой стороны: не так важно было, что станет конкретно с ним, но Эбигейл однозначно не заслуживала еще одной встречи с мернотовцами, которая не принесла бы ничего хорошего. По сути, ей уехать действительно стоило, и если бы после его ответа, продиктованного разумом, она бы сорвалась и отправилась в родные земли одна - так тому и быть. Главное, что некоторое время она будет не здесь.
- Я никогда не был у моря.
Что было правдой. До похода с Альвэри Левифрон в принципе выезжал за пределы крепости очень редко, да и в таком случае его усердно ограничивали в перемещениях ловчие, коим поручили роль воспитателей, так что мир ему повидать не удалось. После же его пути вели куда угодно, но только не к водным просторам. Пожалуй, восполнить эту потерю было бы и правда неплохо... когда-нибудь в другой жизни.
- Мне нужно работать, Эбигейл. У меня есть пациенты и обязательства, только это все позволяет нам жить относительно неплохо, обживать это место, ремонтировать дом и иметь на столе не только хлеб и воду. К тому же сейчас не то время, чтобы начинать очередную погоню за сказками, я просто не готов. После прихода сестры даже еще более, чем прежде. Я пойму, если ты все равно захочешь поехать в тот же Сар-Тарак и найти более убедительные доказательства того, что все это имеет смысл, но сказки не должны превращаться в сакральную цель. Это никогда не заканчивалось хорошо, можешь мне поверить. Если бы альтернативное лекарство существовало, его бы уже нашли. Если его не нашли, значит нет смысла хвататься за призрачную соломинку, надо работать и искать решение. Таолько так панацея будет когда-либо создана.

+2

28

Эбигейл устало потёрла ладонями лицо, запустив после пальцы в волосы. Девушка слушала Левифрона и ей сложно было скрыть свое расстройство. Что ей делать? Уговаривать? Да какой в этом смысл, алхимик все решил, он жил в реальном мире, в котором только что появились очередные проблемы, а тут она с мечтами о волшебной палочке-выручалочке. Да и не была Эби все-таки совсем уж наивной, сама понимала, что дневник они найдут вряд ли, как и обиталище того безумца или хоть какую-нибудь связанную с ним вещь. 
— Забудем об этом, — решила все-таки таррэ после непродолжительного молчания. — Ты прав, скорее всего нас там ждёт только разочарование, и мы в пустую потратим время. 
С одной стороны, не хотелось упускать шанс на исцеление, но с другой стороны, гораздо опаснее для внутреннего равновесия если надежда разобьётся в пух и прах. В конце концов, Эбигейл смирилась со своим недугом, у неё ещё много времени до старости. Да, есть шанс на ранее развитие болезни, но вот если это произойдёт, тогда и будет мучиться. Сейчас вероятнее всего таррэ доведёт себя до плачевного состояния волнениями. Все, хватит. 
Эби поднялась обошла стол и, пододвинув стул, села совсем рядом с Левифроном. 
— Никуда я не поеду. Я только вернулась, очень по тебе скучала и расставаться больше не хочу, — она смотрела на него и думала, что сейчас лучше чтобы жизнь вошла в привычную колею, что проблемы надо решать не бегством, и уж тем более не стоит поддаваться авантюризму. — Я пошла на поводу у эмоций, — негромко заговорила девушка. — Иногда мне становится страшно от неминуемого будущего. Словно я качаюсь на качелях, вижу, что веревка рвется, и точно упаду и разобьюсь, но остановиться нет никакой возможности… Ну его в Изнанку, это лекарство, и безумие, и записи. Живут же все, не уж-то и я не смогу? Двести лет или сто - это не малый срок, еще и надоедят все эти людишки, что и впрямь захочется сойти с ума.
Эбигейл горько усмехнулась. Не надо было ей говорить в слух то, о чем думала, алхимик может не понять, или расстроиться, или что другое. Нет, мнения он не изменит, да оно и к лучшему. Она чувствовала, что хочет оставить вопрос записей старого таррэ раз и навсегда именно сегодня, а завтра начнется еще один год ее жизни.
Суккубия встала и потянула за руку Левифрона. 
Обними меня, пожалуйста, покрепче. И пойдем уже наверх, это был ужасно долгий и тяжелый день.

0

29

Спустя месяц
14 число Плачущей Сирены 1647 год
День
 

Лето начало сдавать свои позиции. На смену удушливой жаре все чаще приходили пасмурные и дождливые дни. Теплых деньков еще хватало, но они были куда как приятнее, чем месяц назад. Сегодняшний день не обещал зноя, а по лесу и вовсе гулял прохладный ветерок.
Эбигейл лежала на диване, уставившись в потолок. Ей требовалась минутка отдыха. День близился к обеду, а за утро уже было переделана куча дел, приготовлена еда и даже грядки в их саду окучены и избавлены от сорняков. На очереди была уборка, за которую браться не хотелось. Не могло не радовать, что спустя месяц после ее возвращения из Сар-Тарака, они наконец-таки довели дом до ума, и по крайней мере пока никаких починок, перестановок и прочего не предвиделось. Да и в целом хатка приобрела свой неуловимый уют.
Пушистый кот легко вскочил на диван, а после разместился на груди хозяйки.
— Где Леви? — спросила Эбигейл, потирая глаза. — Последний раз видела его во дворе, когда он кормил Грифа.
— Кормил, — мурлыкнул Бродерик, — а потом хлопнул себя по лбу и умчался в подвал.
— Прям так уж и хлопнул?
— Ну может все было несколько иначе, — фамилиар перевернулся на спину, подставляя живот под почесывания и замурчал.
Эбигейл гладила пузо кота, размышляя, спуститься ли ей в лабораторию или нет. В последнюю неделю алхимик частенько был раздражительным, девушке никак не удавалось ни предугадать каким он проснется утром, ни изменить его настроение. По-началу она пыталась, но вскоре поняла, что в такие минуты лучше не предпринимать никаких насильственных способов, чтобы развеселить Левифрона. Лучше не мешать, лишний раз не раздражать и не отвлекать от работы. Вместо всяких ободрений Эбигейл парой просто подходила к алхимику, обнимала его, стояла так несколько минут, а после шла заниматься своими делами.
Сейчас суккубия не могла не думать о том, что причиной этих перепадов является голод. Когда она вернулась, Леви рассказывал, что они с Сай ходили на охоту. Тогда собственные мысли не дали ей вникнуть в суть, распростись о подробностях, а сейчас Эби об этом жалела. Шадосы не могли не питаться, как не могут перестать дышать все живые существа. Только вот Эбигейл совсем не смотрела на Левифрона как на шадоса. Да, она знала, но мозг словно пытался запихнуть эту информацию куда подальше. И все-таки суккубии предстояло первое кормление, и она дико волновалась. Эби не знала, пойдет ли он с Сайленсс или один, сама девушка не имела ни малейшего представления об охоте. Да и знай она что, Левифрон вряд ли подпустил бы ее и на пушечный выстрел. Он старательно скрывал эту часть своей жизни, не заводил разговоры на болезненные темы. Иногда Эбигейл казалось, что алхимик просто не хочет подпускать ее ближе, но она терпеливо ждала.
— Надо вставать, — простонала суккубия.
— Ччччч, полежи ещё немножко, это же так приятно. Позволь себе побыть котиком, — прибалдевший Бродерик явно не хотел отпускать хозяйку.
— Вот как раз котиком я и побуду. Проявлю истинно кошачью наглость, —  тут же спихнула с себя Рика и рывком встала.
Подойдя к печи, Эби потрогала чайник, тот был тёплым, но уже не обжигающим. Девушка налила себе чай, сделала осторожный глоток, глядя в окно на зеленый лес.
И все-таки им было хорошо вместе. Левифрон так и не ответил взаимностью на признание Эби в любви, но он не стал относиться к девушке с меньшей заботой, лаской и симпатией. Хороших дней все-равно было больше.
Алхимик продолжал обучать Эбигейл, рассказывая девушке о травах и поручая простые зелья. В какой-то момент суккубия даже начала задумываться, а не пойти ли ей учиться алхимии? Хотя зачем куда-то идти, когда под боком жил практикующий мастер. Но то чем занималась она было далеко от настоящей алхимии. Эбигейл хотелось найти свою нишу в этой жизни, быть полезной. Она могла бы найти работу в городе, но как представляла как далеко от них Хартад и что этот путь надо преодолевать каждый день, так дурно становилось. Рано или поздно все равно придётся.
— Так, ладно, — Эбигейл тряхнула головой, понимая, что совсем уж ударилась в ненужные размышления, когда оставалось сделать не так уж и много, а там может ей удастся выцепить Левифрона из лаборатории и уговорить вместе с ней вечером отправиться в город.

Отредактировано Эбигейл (2019-02-23 22:55:50)

+1

30

14 число месяца Плачущей Сирены 1647 года, день

Опыт имел большое значение. Когда время подходило в прошлый раз, Левифрон не имел ни малейшего представления, что омрачало его жизнь настолько сильно, доводило остальные переживания до крайностей, изводило, мучило и всячески пытало. Сейчас, улавливая в своем теле уже знакомые ощущения, Герхен омрачался осознанно и по своей воле - голод подступал, и это отвратительное чувство все более и более отчетливо требовало действий. Оно душило необходимостью пойти и облегчить состояние. Манипулировало. Принуждало. Филин держался, но с каждым днем и часом его настроение катилось все глубже и глубже вниз, все более удушливыми становились стены и вещи вокруг, все больше раздражали живые существа, окружавшие его. Пока что это не было подобно тому состоянию, до которого он довел себя в прошлый раз, когда голод вскрыл все внутренние раны до состояния кровавого месива, наслал пелену на разум и глаза, лишил всякого осознания действительности, сведя все существование Левифрона в сплошные страдания и муки, приправленные хождением по кругу на поводке. Нет, сейчас это было больше похоже на назойливый зуд, пока еще терпимый и не приносящий особого дискомфорта, но который обратился бы в воспаленную язву, когда он продолжил бы его расчесывать, не предпринимая никаких действий для лечения. Герхен знал - и тянул, ровно так же, как в прошлый раз. Ему все еще претила идея убивать ради своего выживания, он все еще чувствовал, что ему требуется мотивация для того, чтобы сделать неизбежное. Он готов был признать свое “увечье” - но не был готов идти у него на поводу. И чудовищем себя признавать не хотел. А еще меньше - что сам этим чудовищем стать согласился, лишь бы только не умирать.
Пока мысли Герхена, бережно подталкиваемые голодом, плавно возвращались на тернистую круговую дорожку самобичевания и отчаяния, выхода из которой не было, вокруг вовсю цвела жизнь. Дом обрел вполне себе четкие очертания населенного жилища. C помощью легкой женской руки начали появляться детали, создававшие уют, огород избавился от львиной доли сорняков, прилегающая территория была с большего прибрана и приведена в божеский вид. Вокруг колосилась всевозможная лесная зелень, бегали зайчики, пели птички, Клейм днями грел пузо на песочке под лавкой у входа в дом, Эбигейл примеряла на себя роль хозяюшки и пыталась руководить домом. Левифрон вписывался в новую реальность менее всего, хотя действительно старался. Старался помогать по хозяйству, самолично облагораживал и ремонтировал то, что было тяжело сделать Эбигейл, планировал палисадник с необходимыми травами, обустраивал лабораторию, двигал мебель согласно видению суккубии, колол дрова, носил воду, полностью взял на себя заботу о животных. Жил обычной жизнью обычного человека. Только вот чем дальше шло дело, тем более чужеродно он себя в этой нормальной жизни ощущал. Они будто бы играли в театре, разыгрывая сценку благополучия, когда как душа Филина была не на месте целиком и полностью, а Эбигейл просто жила с закрытыми глазами, воображая себе радужный мир, который был вокруг нее. Левифрон пытался заглушить ноющую тоску, пытался работать больше - но два пациента едва ли могли дать ему необходимую для забытья загрузку. Он мог бы устроиться в больницу Хартада - но слишком боялся быть раскрытым либо как шадос, либо как дезертир, либо как алхимик-ренегат, знаток запретных наук, да и что греха таить, подозревал, что не сможет быть обычным врачом. Слишком в иной среде он был воспитан, слишком много он знал. И слишком боялся отупеть, прописывая старикам мази от пролежней. Он хотел воспользоваться положением и расширить практику алхимии, учиться дальше, пробовать то, что не пробовал раньше - но его ресурсы были ограничены, а связи с ловчими, могущими добыть нужное - под запретом. Выследившая его сестра заставляла сердце холодеть и выглядывать в окно на каждый подозрительный шорох снаружи, постепенно скатываясь в паранойю. Все было не так. Левифрон знал, что у него не получалось начать все заново и жить мирно, будто ничего никогда не происходило, он не мог вычистить свою голову от мусора и никогда не возвращаться к прошлому. С каждым днем разлад между его душевным состоянием и миром вокруг достигал все больших размеров, и это беспокоило. Голод лишь усугублял, являясь главным катализатором этой синусоиды настроения алхимика. Филин ловил себя на мысли, что совсем скоро может сорваться и снова натворить какой-нибудь ерунды. В такие моменты следовало отвлекаться и искать отдушину, но Герхен в подобном был исключительно плох. Его максимумом было уйти с головой в работу, изо всех сил стараясь сосредоточиться только на строках текста в книгах перед глазами, что, разумеется, помогало мало. Еще он иногда пытался сидеть на лавке и созерцать красоты окружающей природы. Еще реже – устраивал верховые прогулки с целью составить представление об окружающем пространстве, найти тропы и дороги, узнать лес. Как правило, именно в такой последовательности процесс отвлечения и проходил в худшие дни, когда первая фаза не помогала, и не случалось ничего другого, что меняло бы ход событий.
В тот день Левифрон ощущал, что работа не просто не помогает – она раздражает. В последнее время алхимик ощущал какую-то особую бесполезность из-за того, что в лечении пациентов не было какого-то серьезного прогресса, а какой-либо иной самореализации не стало от слова совсем. В его профессиональной жизни, которая хоть как-то держала его на плаву, наступил полный штиль, и это задевало особенно сильно. Он сидел за столом, его окружали свечи, мрачная обстановка подвала давила сама по себе – и он не мог прочитать ни строчки. Он бессмысленно водил левой ногой в тазике с водой, чувствуя, как разрастается что-то злое внутри, что не удавалось успокоить.
- Говорят, свежий воздух – лучшее лекарство от беспокойного ума, - донесся со стеллажа пронзительно растягивающий «р» голос. Валет внимательно наблюдал за хозяином уже долгое время, здраво рассудив, что в отсутствие Сайленсс кто-то еще должен приглядывать за шадосом. – И погода хорошая. Ты бледен, как смерть, тебе не повредит посидеть на солнышке.
- Я сгорю, - глухо буркнул Левифрон, отталкивая от себя книгу и проводя руками по лицу.
- Солнцепек уже проходит, не сгоришь.
- Там жарко.
- Так возьми с собой таз.
- Мне нужно работать.
- Кого ты дуришь, за последние три дня у тебя получалось только работать руками. Иди найди себе еще какое занятие, землю поматыжь, не знаю, поскреби крыльцо, поровняй плетень с той стороны дома. Как давно ты за него не берешься просто потому, что тот участок никому никогда не будет видно?
Кот провоцировал выдать какое-нибудь ответной ядовитое замечание только тем, что был прав. Удивительно, но работа руками действительно помогала лучше всего, равно как и езда верхом. Разумеется, на время, ибо голод никуда бы не ушел, как и душевная нестабильность, но даже это время помогало немного перевести дух и где-то даже переосмыслить происходящее.
«Убедил, хвостатый. Попытаюсь быть если не эффективным, то хотя бы не совсем бесполезным тунеядцем».
Неловко пронзительно скрипнув стулом по полу, Герхен вылез из-за стола, потушил свечи, заведомо взяв одну из них с собой, и пошлепал мокрыми ногами к лестнице. Уже забираясь наверх, он задумался, что слишком давно не слышал шагов Эбигейл, которая весь день суетилась по дому.

+2

31

Странное дело, уборка никогда не была любимым занятием Эбигейл, но стоило только начать, как настроение мигом поднималось, процесс увлекал, а мусор выметался не только из дома, но и из головы. Вот и сейчас суккубия перестала тревожиться из-за своей неприкаянности, охоты и скверного настроения. Она была уверена, что уж сегодня ей удастся вытащить Левифрона из его ракушки. Девушка протирала пыль, напевала и думала о том, что сейчас ей не хватает музыки, с ней бы дело пошло куда быстрее. Но никто ещё не придумал, как засунуть музыкантов со всеми инструментами в небольшой ящик. Правда суккубия слышала, что у некоторых богатеев уже появились какие-то аппараты со специальными валиками, но даже не представляла, как это все работало. Было бы очень интересно увидеть эдакую диковинку своими глазами.
Захватив пару вещей, которым не было места в гостиной, Эбигейл поднялась наверх в спальню. Сейчас она пройдётся здесь по поверхностям, разложит все по своим местам и можно на этом заканчивать. Простой и четкий план, который сразу же девушка и начала воплощать. Протирая верхушку комода, Эби неаккуратно махнула рукой и что-то с металлическим звоном упало на пол и покатилось под кровать. Суккубия тяжело вздохнула и полезла за вещицей, которая оказалась браслетом памяти. Эбигейл уставилась на артефакт. С того вечера, когда она вернулась из Сар-Тарака с больной идеей поиска лекарства, прошел месяц, и девушка больше не прибегала к браслету. Однако он всегда лежал на видном месте, хотя суккубия и сама себе не ответила бы, почему не запрятала его куда подальше. Возможно, браслет служил напоминанием, что нельзя терять голову и гнаться за сказкой. А может, давал призрачную надежду на будущее исцеление.
«А почему бы и нет?», - внезапно подумала Эбигейл и надела браслет на руку. Пальцами она провела по комоду, вещам, прикоснулась к стене, но никаких видений не возникло. Видимо здесь не происходило ничего сверх запоминающегося. Внизу послышался кошачий визг, топот, словно в дом ворвалось стадо диких баранов, звук разбивающейся посуды. Ругаясь и даже совсем не тихо, девушка спустилась вниз, на полу в луже воды валялись черепки от бывшего кувшина.
Бродерик, ах ты ж тейарова кошатина, где ты?
Но фамилиара нигде не было видно. В том что это был именно ее питомец, суккубия не сомневалась. Другой вопрос, сделал ли он это один, по велению всех тараканов души его, либо же чем-то взбесил Клейма, что могло бы объяснить топот. Вопросы так и остались без ответа, кроме Грифа во дворе Эби никого не увидела, а потому ей ничего не оставалось, как устранить внезапный хаос и вернуться к своим делам наверху. Про браслет и эксперименты девушка напрочь позабыла. Сейчас в ее планы входило убрать легкую одежду в шкаф, а теплые плащи, которые там весели, переместить в какой-нибудь сундук до зимы. Она открыла шкаф, потянулась за плащом Левифрона и провалилась…

Перед Эбигейл было двое: бледный старец с грязными, свалявшимися волосами, в непонятном балахоне, старом и изрядно потрёпанном и с глазами, которые были подернуты пленкой, они были серыми, туманными, словно пасмурное небо. Исхудавшей рукой он притягивал собеседника к себе за плащ.
- Спустишь собак, загонишь лису – и сгинешь. Слышишь меня? 
- Я слышу.

То был голос Левифрона, и Эби повернулась к нему. Алхимик присел напротив старика, оказавшись с ним на одном уровне.
- Ты видишь меня? - спросил он. Но вопрос был странным, учитывая слепоту незнакомца. Суккубия повертела головой, окрестности были расплывчатыми, кажется, там был Клейм, и было ясно, что на улице снег и происходило это в Мандране.
- Так ясно, будто снова обрел зрение.
- Извини меня, слепой. Иначе просто нельзя,
- суккубия вздрогнула от этого спокойного голоса.
С зарождающимся внутри холодом, Эбигейл смотрела, как позади Левифрона образовалась тень, похожая на человека, только вот эта тень обволакивала своей фиолетово-черной дымкой всего шадоса, а ее струи, словно щупальца протянулись к жертве. Суккубия взглядом проследила по этому пути, подняла его выше и увидела, как из этого побитого жизнью старца утекают последние капли его самого. Казалось бы, эти глаза уже давно потухли, но нет, за тьмой скрывалась еще большая тьма, беспросветная и безнадежная. Лицо больше не выражало ни одной эмоции, тело обмякло в чужих руках. Эби вновь повернулась к Левифрону и чуть не задохнулась от ужаса, заметив изменения и в нем. Казалось, что он растворялся в своем удовлетворении, покое, радости.
[player][{n:"Freddie Dickson-Shut Us Down",u:"https://my-files.ru/tvjqz0"}][/player]
Это было чересчур. Разум воспротивился смотреть дальше, ткань плаща выпала из пальцев, Эби сделала неуверенный шаг назад, еще один, второй, уперлась в кровать, ноги больше не держали тело.  Она сидела остолбенев, не дыша и не моргая. Но так не могло продолжаться долго. Один вздох, глаза прикрылись, смаргивая слезы и дальше их уже было не остановить. Что? Что она только что сейчас видела? Это было правдой? Вот так запросто, холодно, расчетливо...
i«Я должна его спросить». Но не шелохнулась. Сердце выдавало бешеный ритм, и Эбигейл трясло как при ознобе. Она понимала, что сейчас не сможет спуститься вниз в лабораторию, посмотреть в глаза Левифрону и вымолвить хоть слово. Как он мог так поступить? Сколько речей было о неприкосновенности чужой жизни, что он-то таким не будет. Почему нельзя было иначе? Безобидный, слепой старик… И это при том, что Эбигейл с первой же ночи в Мандране пообещала помогать алхимику. Суккубия прокручивала моменты, когда это могло произойти. Его долго не было в тот день, когда им встретился Бэй без памяти, да и потом, когда повстречались с Ником, кажется было что-то еще. В любом случаем, все это уже было после всех слов, и после того, как она… i«Боги», - Эбигейл закрыла лицо руками, она пыталась остановить слезы.
Мягкая лапа коснулась ноги девушки, Бродерик, почуяв неладное, пришел проверить хозяйку и застал ее в совершенно растрепанных чувствах.
Что случилось? Может, позвать
Нет, нет, - Эби не дала ему договорить, — никого звать не надо.
Девушка яростно смахнула слезы, подскакивая с кровати, как ужаленная. Ей нужно было принять решение, но она отчаянно не знала, что делать. Желая навести порядок в собственных мыслях, Эбигейл принялась искать писчие принадлежности, уж это ей точно поможет. Хоть чем-нибудь. В гостиной нашлось все что требовалось. Девушка уселась за стол и уставилась на чистый лист.

Уже во второй раз этот проклятый браслет испоганил мою жизнь. Сначала тот таррэ, а теперь я узнала и твою тайну. Я знаю про старика в Мандране, я видела, что ты с ним сотворил.
Если бы ты только рассказал мне сам. Не знаю, было бы иначе или нет. Хотя, было бы. Как минимум узнала бы я это от тебя, не думала бы сейчас, что ты врал мне все это время и что продолжал бы врать, и сейчас мы бы оказались лицом к лицу. Но я не могу заставить себя спуститься к тебе. Я в ужасе от того, каким я тебя увидела, и в смятении перед будущем. Я люблю тебя, это не изменилось. Но я не смогу проснуться завтра и жить, как ни в чем не бывало. Сейчас мне нужно время, чтобы во всем разобраться, и лучше мне побыть вдали от тебя.
Пожалуйста, не злись на меня, если считаешь, что я должна была прийти к тебе. И что нарушила своё же обещание быть с тобой и помогать. Не думаю, что сейчас я на это способна. Мне так и не удалось стать той, к кому ты доверишься прийти даже в самый темный час. Пусть не тогда, но хотя бы сейчас... почему же ты мне не рассказал...


Писать дальше она уже не могла. И все же это помогло принять решение. Суккубия поняла, что должна уехать. Эби не знала, на время или навсегда, но быть сейчас рядом с Левифроном слишком сложно. Могла ли она простить ему то, что он поглотил душу человека, не рассказал об этом, а после говорил, что никогда бы не убил ради своей выгоды. Как можно было назвать его действия? Да, Левифрон кажется защищал себя, но в глазах Эбигейл его это не оправдывало.
Девушка отодвинула от себя листок, оставляя его посередине стола. А дальше требовалось или воплотить в жизнь задуманное, или остаться и поговорить с алхимиком. Как отрешенная суккубия слонялась по комнате, желая найти свою сумку, но не замечая ее. Девушка поглядывала на дверь, думая, что вот сейчас она откроется, появится Левифрон, объяснит все ей и этого будет достаточно.
Что ты делаешь? - спросил Бродерик, глядя на мотания хозяйки.
Сумку ищу.
Мы что уходим? Ты мне скажешь, что происходит?
Да, нет, не сейчас. Да, где она?
На кресле перед тобой.
Эбигейл схватила ее и направилась к выходу.
А вещи тебе не потребуются? - коту было очевидно, что одним вечером дело явно не обойдется.
Суккубия развернулась, поднялась наверх и быстро покидала в сумку первое, что попалось ей под руку. Затем спустилась вниз, с надеждой глянула на дверь в лабораторию. Но та оставалась закрытой. В нерешительности она сделала пару шагов навстречу, подошла в плотную, уткнулась лбом. Слезы уже не сдерживала. Да и ноги тоже ее подводили, а потому суккубия уселась на пол рядом с дверью. Из сумки Эбигейл достала последний свиток телепортации, тихо подозвала к себе Бродерика и переместилась.

https://i.imgur.com/WBlD69B.png [В неизвестном направлении]

Отредактировано Эбигейл (2019-04-10 15:17:47)

+1

32

Первым было предчувствие. Левифрон так и не смог определить, что же в окружающей его действительности было не так, как должно быть, какая же мелкая деталь выбивалась из привычной картины, но внимание было привлечено чем-то невидимым и неуловимым. Ухватить за хвост понимание не удавалось, и мелкий зуд настороженности находил выход только лишь в усилении раздражения. Текка за хозяином не проследовал, предпочтя остаться во мраке подвала с обожаемыми книгами, что впоследствии он посчитает личным провалом, потому что следовало не только подняться наверх, но и сделать это первым, раньше, сразу, как он понял, что наверху стало как-то сильно тихо после периодически царящего там грохота. Но задним числом умны все, а потому алхимик взобрался по лестнице один, вылез наружу - и понял окончательно, что что-то не так.
В основной части дома было теплее и суше, даже почти приятно после затхлого и сырого подвала даже несмотря на температурные предпочтения алхимика. Яркое закатное летнее солнце одиночными последними лучами било в раскрытые окна. Тут и там виднелись следы деятельности Эбигейл и прерванная на середине уборка, которая в последнее время, кажется, стала перманентным состоянием их души. Тихо только было. Слишком тихо для дома, в котором двоим было тяжело разминуться.
- Эби?
Тишина. На плите ничего не стояло и не грелось, что намекало бы, что хозяйка все же на месте, но куда-то отошла, в подвал никто не заходил, с улицы тоже доносился лишь шелест ветра в деревьях. Герхен, впрочем, все равно вышел, сходил в огород, к кособокому сарайчику, в котором временно содержался Гриф и хозяйственные вещи, постоял у дальнего плетня, который все собирался поправить, всматриваясь в лес. Мало ли, зачем девушку могло понести в чащобу, в необходимых для уюта и хозяйства вещах она понимала больше него. Но единственным движением среди деревьев стала спустившая вниз с сосны белка. В остальном - тишина.
«Может, в город поехала? Может, я не услышал, что она мне об этом сказала?»
Это было настолько в его духе, что Филин без долгих размышлений вернулся домой - только тогда увидел записку, нарочно ее поискав взглядом. Тревога только почему-то не улеглась, когда версия событий подтвердилась, наоборот, почему-то защемило внутри совсем уж дурным предчувствием.
Читать не хотелось, но он все же сделал это. Удивительно, но когда взгляд скользнул по последним строчкам, ничего не произошло. Не было ни какого-то взрыва внутри, ни порыва агрессии, ни желания метнуться на улицу на коне и поехать искать сбежавшую Эбигейл. Солнце окончательно скрылось за лесом, и дом погрузился в плотный полумрак, стало как будто холоднее. Все стало именно так, как должно было быть, и за последнее время Левифрона впервые отпустило чувство, что все происходящее вокруг него было красочной постановкой. Мрак, холод и одиночество - вот то единственно правильное, что должно было вокруг. Перестало тревожить, что нужно держать перед Эби лицо и быть для нее лучше, чем он был на самом деле, что он мог причинить ей вред, что ей было бы плохо, увидь она, во что он превратился. Она наконец приняла правильное решение и покинула болото, которое неизбежно засосало бы ее и погубило. Герхен же мог позволить себе упасть.
«Можно было не жалеть и не оставлять надежду на возвращение. Мы оба знаем, что не вернешься».
Потому что это тоже было единственное правильное решение. Стало слишком холодно, совсем не так, как должно было быть летним вечером. Дом ощущался невероятно огромным и пустым. Пустота была и внутри, снова возвращаясь в те широкие берега, которые ей предполагались. Впервые за долгое время Левифрон почувствовал себя настолько пустым, что не смог определить для себя, кто он есть и что теперь хочет делать. Больше не нужно было держать лицо, спасать людей и выворачиваться - и от него ничего не осталось. Только тишина, темнота и растянувшееся в бесконечность время.
«Я загнал лису, старик. Дальше я должен сгинуть, если верить тебе. Если предназначение хочет меня наказать, сейчас самое время».
Снаружи было как будто бы немного теплее, в доме было совсем невыносимо. Усевшись на скамью, Герхен просто замер, созерцая, как гаснет небо. Перед ним разверзлось огромное пространство, пустое и серое, и он не знал, куда ему пойти, ибо на горизонте ничего не было. Ему было предательски сносно для человека, которого бросили и который кого-то разочаровал, но Левифрон очень четко ощущал, как гасли угли чего-то по-настоящему живого в нем. Больше никто бы не разжег. Больше не было бы ничего “нормального”, которое казалось ему таким чужим.
Отдельная трагедия бессонницы заключалась в том, что она не оставляла возможности найти отдушину во сне, когда действительность начинала рушиться. Герхен чувствовал, что вещие слова мертвого пророка не растаяли тогда в воздухе, исчезнув без следа. Что-то дурное должно было случиться.

0


Вы здесь » За гранью реальности » Близлежащие земли Хартада » Хата лекаря [Лес перемен]